Валентина Осеева – Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга третья (страница 63)
В зале впервые заговорило радио. Теперь уже можно было всем вместе послушать сводку. Леонид Тимофеевич смотрел, как просторный, сверкающий белизной школьный зал наполнялся будущими учениками, как, чинно рассаживаясь на стульях, они приготавливались слушать дневное сообщение.
Маленькая сцена, покрытый красным сукном стол, стулья с кожаными спинками напоминали старую, милую школу — только всем казалось, что школа эта вдруг выросла, раздвинула свои стены и посветлела. Леонид Тимофеевич стоял за столом, под большим знакомым портретом Сталина, и с глубоким волнением глядел на серьёзные, поднятые вверх лица школьников.
«…На Воронежском фронте наши войска заняли несколько населённых пунктов, уничтожив при этом тысячи немецких солдат и офицеров. Наши части, переправившиеся на западный берег Дона, отбили несколько атак противника и уничтожили двенадцать немецких танков»[2].
Ребята слушали и думали о том, что где-то на фронте люди, не жалея жизни, борются, отстаивая каждую пядь родной земли, что этим людям очень трудно, что здесь, в тылу, все должны помогать им по мере сил. Оглядывая свой школьный зал, ребята чувствовали удовлетворение оттого, что они не сидели сложа руки, они тоже принимали участие в общем труде. Среди них не было равнодушных, не было лентяев и лодырей, не было ни одного человека, который пытался бы увильнуть от работы! И эта общая работа соединила их крепкой дружбой. Многие из них здесь встретились впервые, а теперь стали близкими товарищами. Их дружба стала прочной и нерушимой, она вошла с ними в новую, отстроенную их руками школу, она уже царила в классах.
Наступит счастливый день победы! Новые и новые школьники будут приходить в эту школу, сидеть в классах, занимать парты, стоять у доски, учиться. В этом зале достойные из достойных будут получать пионерские галстуки, а старшие, окончившие школу, выйдут отсюда на широкую и светлую дорогу мирной жизни…
Ничто не может сравниться с гордым ощущением человека, который вложил в свой труд все силы, всё волнение своей души и, наконец, закончил его во славу Родины!
И потому каждый школьник, сидящий в зале, глубоко понял простые слова, сказанные их директором с маленькой трибуны:
— Достоинство человека — в труде!
Васёк Трубачёв стоял в кругу своих товарищей, открытое лицо его светилось радостью.
Когда голос диктора смолк, школьники торжественно запели Гимн Советского Союза. Высокий, сильный голос Елены Александровны уверенно и чётко вёл за собой голоса школьников, сливая их в дружный, крепко спаянный хор.
ПРОЩАНИЕ С ВАСЕЙ
В этот день ребята ждали Васю. Накануне вечером он передал через тётю Дуню, что перед уходом на вокзал зайдёт в школу проститься. Прощание с Васей волновало ребят.
Тихий говор в палате, рассказы о бесстрашии командира, упорная мечта встретиться с ним вновь — всё это вместе с светлоглазым озабоченным Васей уходило теперь из их жизни надолго, может быть навсегда.
Мальчики нетерпеливо расхаживали по дорожкам, девочки стояли у ворот. Выглядывая на улицу, издали принимали за Васю какого-нибудь прохожего.
— Вася? Нет, не Вася!
День был жаркий. Деревья стояли, опустив ветки с пыльными, сухими листьями; только темно-зелёные ёлки в палисадниках казались прохладными, сочными, неувядающими.
Ребята были в одних майках, в коротких, засученных выше колен, штанах и в тапках на босу ногу. Девочки — в лёгких сарафанчиках. Но Вася пришёл в шинели. Ещё издали ребята увидели одетого по-дорожному красноармейца с вещевым мешком за плечами.
— Вася!
— Уезжаю, ребята! — Вася протянул обе руки. Бледное лицо его сияло, губы растягивались знакомой ребяческой улыбкой. — Отпустили меня наконец! Вот, зашёл попрощаться! — охорашивая туго застёгнутую шинель и поглаживая на пилотке красную звёздочку, говорил Вася.
Ребята заглядывали ему в глаза, трогали аккуратно заштопанный рукав шинели:
— Пиши нам, Васенька, чаще пиши!
Окружив со всех сторон отъезжающего товарища, они деловито беседовали с ним о фронте, о назначении в новую часть и, прерывая себя, грустно добавляли:
— Когда-то увидимся!.. Не забывай нас, Вася!
— А если вдруг командира своего встретишь, пиши скорей! — попросила Лида.
Васе показали новый забор, широкий двор школы.
— Вы тут попозднее осенью сад посадите. Я приеду — чтоб яблоки были! — шутя наказывал Вася.
Шумной гурьбой поднялись по лестнице в дом, обошли все классы, учительскую, большой зал. Леонид Тимофеевич и Елена Александровна приветливо поздоровались с молоденьким красноармейцем, пожелали ему крепко бить фашистов и скорей возвращаться домой.
В одном из классов Мария Ивановна и Федосья Григорьевна вместе с малышами складывали в мешочки подарки бойцам. Вася, чувствуя себя одним из тех бойцов, которому тоже готовится подарок, трогательно и ласково благодарил за внимание. Живая, как ртуть, Нютка, выбрав самый красивый мешочек, громко зашептала на ухо Федосье Григорьевне:
— Подарим сейчас! Он ведь тоже красноармеец… Подарим сейчас!
Вася услышал, застеснялся:
— Не надо. Я уж к празднику получу, вместе с фронтовыми товарищами…
Но Федосья Григорьевна, посоветовавшись с Марией Ивановной, всё же подарила ему тёплые носки и перчатки. Ребята были очень довольны.
Обойдя верхний этаж, спустились по лестнице вниз и открыли дверь в пионерскую комнату. Вася остановился на пороге, оглядел убранные плакатами стены, улыбнулся:
— Хорошо убрали! Небось, всё лучшее в эту комнату принесли… Вот мы в школе бывало тоже так: что покрасивее — то в свою пионерскую комнату тащим!
— Вася! Вот здесь герои! Смотри, Вася… А вот карта! А это будущая газета к первому сентября! — дёргали его во все стороны ребята.
— Вася! А вот наш учитель Сергей Николаевич! И Митя! — подводя своего гостя к фотографии, серьёзно сказал Васёк.
— Вот, вот наш учитель! — зашумели вокруг остальные ребята.
Вася близко нагнулся к фотографии, потом выпрямился, быстрым, растерянным взглядом пробежал по лицам ребят, снова нагнулся и глухо сказал:
— Шутите…
Губы его дрогнули не то от обиды, не то от испуга, на бледном лбу выступили капельки пота.
— Кто это? — упираясь пальцем в Сергея Николаевича, шопотом спросил он.
— Это наш учитель! — удивлённо и строго повторил Трубачёв.
Вася вспыхнул горячим, густым румянцем:
— Это мой командир!
Ребята растерянно глядели то на него, то на фотографию. Волнение, вызванное словами Васи, привлекло в пионерскую комнату директора и Елену Александровну.
— Это он! Я его сразу узнал… по глазам узнал, по улыбке… — обращаясь ко всем по очереди, взволнованно твердил Вася.
Леонид Тимофеевич подробно расспросил Васю о тех местах, где шёл бой, принёс последнее письмо учителя, внимательно перечитал его, сверил дату и задумчиво сказал:
— Да, направление то же… Очень вероятно, что это именно Сергей Николаевич.
— И ты ничего, ничего не знаешь о нём, Вася? — со слезами спросила Нюра, забывая, что много раз в госпитале уже задавала этот вопрос и что именно неизвестность судьбы командира мучила молодого красноармейца.
Ребята смотрели на Васю новыми глазами. Припоминая всё, что он рассказывал в палате, они приходили теперь в отчаяние оттого, что Вася, который бился плечом к плечу вместе с их дорогим учителем, уезжает. И то, что бесстрашный командир оказался Сергеем Николаевичем, по-новому освещало Васины рассказы; ребятам хотелось бы слушать их сначала, подробно расспрашивать обо всём. Теперь каждая мелочь из жизни командира приобретала особое значение.
И, волнуясь, ребята пытались удержать Васю подольше около себя. Но Вася уже ничего не рассказывал. Потрясённый не менее ребят своим открытием, он не отходил от фотографии, повторяя два слова: «Это он!»
Елена Александровна скрепя сердце отложила занятия и позволила ребятам проводить Васю на вокзал. Когда подошёл поезд, Вася снял пилотку, поцеловался с каждым из ребят и по-детски жалобно сказал:
— Всё сердце у меня изболело. Увидел — и уезжаю. А где он? Жив ли? Если когда приедет к себе домой, скажите ему, ребята: много Васей на свете и много у него в части красноармейцев, только, может, и вспомнит он подносчика снарядов с четвёртой батареи… Уехал, мол, на фронт в его шинели…
ПОСЛЕДНИЕ УСИЛИЯ
После отъезда Васи ребята почти перестали бывать в школе — всё время уходило на занятия. Вместе с Еленой Александровной и Екатериной Алексеевной они прилагали отчаянные усилия, чтобы укрепить свои знания.
По арифметике самым лучшим учеником по-прежнему был Петя Русаков. Елена Александровна удивлялась и радовалась его способностям.
— Этот перейдёт, — уверенно говорила она Екатерине Алексеевне.
Та грустно улыбалась в ответ:
— Я уж, кажется, ничему не рада, мне всех жалко. Я прямо болею душой за них!
Елена Александровна мысленно подсчитывала оставшиеся дни. Их было немного. Подготовленные для экзамена примеры и задачи уже лежали в портфеле директора. Вызывая ребят к доске, Елена Александровна спрашивала теперь по всему курсу. Когда кто-нибудь медлил с ответом, глаза у неё темнели от волнения, лицо становилось бледнее и строже. Ребята бросали тревожные взгляды на товарища, с нетерпением ожидая его ответа.
Стоявший у доски знал, что переживают за него ребята и учительница. Он сосредоточенно морщил лоб, старательно обдумывал заданный вопрос и, наконец ответив на него, вызывал у всех радостный вздох облегчения.