Валентина Осеева – Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга третья (страница 40)
Леонид Тимофеевич, сутулясь, взял со стола шляпу. На пороге он обернулся, с лукавой улыбкой взглянул на детски-упрямый подбородок Елены Александровны, на её прихмуренные брови и по-отечески сказал:
— А вас тоже учить надо. Вы ещё молодой, нестреляный воробушек. Школа — это школа для всех: для родителей, для учителей, для вожатых! — Он весело усмехнулся. — А вы, небось, думали — только для ребят?
Шёл мелкий дождь. Нюра стряхнула с панамки светлые, как бисер, капли и осторожно вошла в дом.
— У вас директор, — шепнула ей в передней соседка.
Нюре захотелось убежать, спрятаться. Она встала под вешалкой, между чужими пальто, дрожащими пальцами расстегнула и снова застегнула пуговицы на своём жакетике. Прислушалась.
Из комнаты доносились два голоса: один частый, приглушённый, захлёбывающийся словами; другой — ровный, спокойный. И каждый раз, когда первый голос резко повышался, второй ласково смягчал его тихим встречным вопросом. Нюра стояла долго-долго. Она и не подслушивала и не смела уйти. Постепенно голос Леонида Тимофеевича вернул ей мужество.
«Войду!» — подумала она.
Но дверь приоткрылась, и директор, продолжая разговор, сказал:
— Ну так вот, Мария Ивановна: ничего нет неразрешимого. Значит, мы с вами договорились. А войдёте в наш родительский актив, будем чаще встречаться и решать все вопросы сообща. Так что, милости просим! Приходите до начала занятий, мы всегда будем рады вашей помощи.
— Не знаю… просто не знаю как… — растерянно бормотала мать. — Чем я смогу помочь вам? Я ведь ничего не умею…
И совсем тихо, словно извиняясь, она добавила:
— Побеспокоила я вас, Леонид Тимофеевич…
Нюра, боясь, что её заметят, красная от стыда, зарылась лицом в чей-то меховой воротник. Леонид Тимофеевич прошёл мимо неё, держа в руках шляпу. Мать шла за ним. Нюра вдруг вспомнила, что на дворе дождь. Схватив отцовский зонтик, она поспешно выбежала на крыльцо.
— Леонид Тимофеевич, возьмите зонтик! Вот зонтик! — смущённо повторила она, заметив, что мать смотрит на неё с удивлённой улыбкой.
Но Леонид Тимофеевич не удивился.
— Ничего, ничего, девочка! Всё будет хорошо, всё будет хорошо, — приговаривал он, раскрывая над головой зонт.
Низко склонив под зонтом свою лысеющую голову и держа в руке шляпу, он пошёл к калитке. Мать и дочь стояли на крыльце и глядели ему вслед. Обеим казалось, что в их доме побывал чудесный доктор, принесший им избавление от неведомой и тяжёлой болезни.
ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО
После того как ребят на собрании включили в списки пятого класса, они изо всех сил налегли на учёбу. Несмотря на то что пятиклассники беспрекословно исполняли распоряжения своего бригадира и председателя совета отряда, Васёк не мог и не хотел примириться с тем, что он и его товарищи причислены к пятому классу, как второгодники. Васёк похудел, его самолюбие жестоко страдало. Вечерами он долго занимался, ходил по комнате и, держа в руках книжку, забывая про урок, неожиданно говорил: «Во что бы то ни стало…»
С согласия Екатерины Алексеевны теперь на уроках всегда присутствовал кто-нибудь из бывших учеников четвёртого класса «Б», которые зимой учились в Свердловске в пятом классе. Чаще всего это был отличник Медведев. Он сидел около доски, маленький, нахохленный, с внимательными тёмными глазами, и, вслушиваясь в ответы товарищей, напряжённо моргал ресницами, а иногда аккуратно поднимал рёбрышком руку и испуганно говорил:
— Ответ неверен. Позвольте мне…
Екатерина Алексеевна позволяла. И Медведев, старательно выводя мелком буквы и цифры, объяснял задачу.
Как-то Васёк не смог решить дома пример и попросил Екатерину Алексеевну вызвать его к доске. Пример решали сообща. Как всегда, отличился быстротой сообразительности Петя Русаков, и Медведев после урока серьёзно сказал:
— Русаков по арифметике идёт у вас первым. Он бы у нас в свердловский школе отличником был.
Мазин широко раскрыл глаза и, уставившись на своего приятеля, тихо запел:
Ребята засмеялись. Екатерина Алексеевна тоже улыбнулась. Мазин подошёл к Пете и неожиданно крепко обнял его:
— Хороший ты парень стал, Петька, хоть я на тебя и ворчу иногда…
— Ну, теперь по всем предметам, кроме арифметики, я вами довольна, — сказала как-то ребятам Екатерина Алексеевна.
— Арифметику подтянем! — радостно пообещал Петя.
— Не арифметику, а отстающих по арифметике, — серьёзно уточнил Медведев и тут же, вытянув вперёд пальцы, громко и безжалостно назвал отстающих: — По моему мнению, это Трубачёв — раз, Мазин — два, Нюра Синицына — три…
— Как, я? — растерянно глядя на Екатерину Алексеевну, спросила Нюра.
— Конечно. Ты очень слабо решаешь примеры, — подтвердила Екатерина Алексеевна.
Нюра глубоко задумалась: «Может, иногда мама и правду говорит, что я всё бегаю. Ведь самое главное — учёба…»
СОПЕРНИКИ
На деревянном щите у входа в школу висела свежая стенгазета. На большом листе бумаги чётко вырисовывался заголовок:
«Рабочий листок».
Под заголовком художник Сева Малютин изобразил пионера с ведром и кистью; пионер стоял перед стеной дома и, подняв кверху кисть, с которой капала краска, широко улыбался, призывая к труду. Лицо у него было румяное, а глаза ярко-синие.
Это была первая газета, выпущенная совместно, всем коллективом.
Редактором, с общего согласия, был выбран семиклассник Толя Соколов, а помощником редактора — Одинцов.
В заметках не было недостатка. Были серьёзные статьи о приближающейся учёбе, о том, как подвигается работа на стройке, а в отделе «Разное» кое-кто оказался и продёрнутым.
Под рисунком, изображающим легковую машину с развалившимися в ней тремя мальчиками, стояла подпись:
Была и другая загадочная картинка, изображающая плывущий в облаках лесовоз с длинными брёвнами. Под этой картинкой подписи не было. Дальше была помещена острая заметка, уже без рисунка:
«Сегодня наш уважаемый кровельщик дядя Сёма попросил уважаемого дедушку Мироныча помочь ему поднять на крышу железный лист. Но дедушка Мироныч ответил: «У тебя своё дело, а у меня — своё». Редакция считает, что всякое дело на стройке — общее».
Внизу стояла подпись:
«Помред Одинцов».
Около газеты с утра толпились ребята.
Дедушка Мироныч прочитал заметку и подозвал Колю Одинцова.
— Ты, товарищ Одинцов, мал ещё старшим указывать, — обидчиво сказал он и полез на крышу помогать кровельщику.
Алёша Кудрявцев не захотел подойти к газете, он уже знал через Тишина, что его с приятелями продёрнули, и, возмущённый, принёс Одинцову свою заметку.
— Вот, помести, пожалуйста, — насмешливо сказал он, протягивая Коле аккуратный листок бумаги. — У тебя тут есть ещё место, можно сейчас же наклеить.
Одинцов быстро пробежал глазами листок.
«Очень жаль, —
говорилось в заметке, —
что одним из ответственных редакторов газеты выбран Одинцов, который вместе со своими товарищами хотел пролезть в шестой класс, а по заслугам очутился в пятом».
Пока Одинцов читал, Алёша стоял рядом и острыми прищуренными глазами смотрел на него в упор, пытаясь уловить на лице Коли признаки смущения или гнева. Он ожидал категорического отказа напечатать такую заметку и был очень удивлён, когда Одинцов просто сказал:
— Сейчас приклеим.
Алёша покраснел и взял у него из рук заметку.
— Я ещё не решил, — быстро сказал он. И, скомкав заметку, сунул её в карман.
Ему вдруг стало скучно, и собственный поступок показался мстительным и мелким. Он отвернулся от Одинцова и пошёл к своему участку.