Валентина Осеева – Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга третья (страница 37)
— Да что ты! Он ни за что не возьмёт. Обидится ещё! — замахал руками Васёк.
— Как это так — обидится! Ведь вы товарищи! И родителей у него нет, некому порядочную заплату положить.
Она вынула из сундука пахнущие нафталином рабочие брюки Павла Васильевича и, пряча под улыбкой крайнее смущение, подступила к Андрейке:
— Андрей Иваныч, голубчик, перемените брючки-то…
— На что переменить? — не понял Андрейка.
— Да вот эти-то получше будут. Я живенько их на ваш рост укорочу. А свои оставьте пока. Я всё равно Ваську штопаю, так заодно и ваши починю, — заторопилась тётя Дуня, испугавшись вопросительных светлых глаз Андрейки.
— Очень благодарный вам, мамаша… Только как же это я ваши брюки надену? И с какой такой стати вы для меня трудиться будете… И опять же, выходной у меня не скоро, я ваши брюки на работе заносить могу, — объяснял Андрейка.
Васёк стоял в кухне и боялся войти.
— Да я вам их в подарок даю, Андрей Иваныч! От Павла Васильевича в подарок, — широко улыбаясь, сказала тётя Дуня.
Андрейка смутился:
— Я подарков, мамаша, не беру. Я сам себя содержу. Это для меня принципиальный вопрос. Я — рабочий человек. И к тому же за мои успехи мне всё обмундирование скоро полностью выдадут. Очень благодарю вас, мамаша, только брюки я не возьму. — Он встал и, прикрывая левой рукой латку, выделявшуюся светлым треугольником на его брюках, решительно взялся за кепку.
Тётя Дуня, сильно покраснев, сунула брюки на кровать и растерянно остановилась посреди комнаты.
— Ты что же, Андрейка, брюки не хочешь взять? Ведь по дружбе тебе тётя даёт! — входя в комнату, сказал Васёк.
— Дружбу я и так ценю. Только задаром мне ничего не надо, я получаю за свой труд. Ну, приходи в депо, Васёк. Может, что будет известно про Павла Васильевича. У нас на собраниях часто про героев-железнодорожников рассказывают.
— Вот-вот… Уж вы сообщите в случае чего, Андрей Иваныч. Исстрадались мы с Васьком, нет писем ему от отца, — заморгала глазами тётя Дуня.
Когда Андрейка ушёл, она взяла заброшенные в угол постели брюки и, пряча их в сундук, сказала:
— Нашего понятия человек, строгий, принципиальный! Держись за него, Васёк!
ЧУЖИЕ
Нюра с тревогой глядела на часы. Вчера в госпитале дежурил Сева Малютин и на занятиях сообщил ей, что после обеда Егору Ивановичу назначено идти на электризацию.
— Радуется он, как именинник. Просил тебя не опоздать. Я уже с Васьком говорил. Он тебя отпускает с работы. Только смотри не опоздай!
— Ну как я могу опоздать! — рассеянно ответила Нюра, думая о матери.
В последнее время они почти не разговаривали. Нюра прибегала домой только пообедать, вечерами тоже часто задерживалась в госпитале. Беспокойство и раздражение матери росло.
Сейчас, видя, что девочка куда-то торопится, мать чувствовала закипавшую в сердце обиду.
Пообедали молча.
— Выпей чаю, — сказала мать.
Нюра бегло взглянула на часы и покорилась. Мать поставила перед ней чашку с кипятком, положила туда две ложки молочного порошка, размешала сахар и села напротив дочери, сложив под подбородком пухлые руки. Нюра не глядела на неё, но знала, что глаза матери неотступно следят за каждым её движением. Часы медленно пробили три часа. В половине четвёртого начинался приём у врача. Нюра мысленно представила себе, как в четвёртой палате санитарки помогают Егору Ивановичу натянуть рукав на больную руку, как он беспокойно поглядывает на дверь. Она придвинула к себе чашку и, обжигаясь, глотнула забелённый кипяток.
— Спешишь? — гневно и холодно спросила мать.
Нюра испуганно вскинула на неё глаза, упрямо сжала губы.
— Ну, помни, Нюра, я тебе не раз обещала, но сегодня своё обещание сдержу… Я пойду в школу к твоему директору, я пойду в госпиталь… — Мать постучала по столу пальцем. Она не знала, что ей делать с дочерью, но ей казалось, что пришло время немедленно принять все меры к её исправлению. — Слышишь, Нюра, я не допущу, чтоб моя дочь с утра до вечера лодыря гоняла. Я всё узнаю! — Голос матери то понижался до угрожающего шопота, то срывался на крик. — Я заставлю директора вмешаться в это безобразие! До сих пор мы с отцом делали для тебя, что могли! Мы вложили в тебя все силы, всю жизнь, и до этой несчастной поездки на Украину ты была хорошей, послушной девочкой. Но, оставшись в компании своих приятелей, ты распустилась. И за то, что родители заботились о тебе, ты ответила чёрной неблагодарностью…
Мать на минутку останавливается и выжидательно смотрит на дочь. Но Нюра молчит. Сердце её захолодело от тоски, в нём нет сейчас ни любви, ни жалости к матери. Нюра даже не вслушивается в то, что ей говорят, слова сливаются вместе и захлёстывают уши нервными выкриками. Нюре стыдно, что её мать слышат соседи. Они всегда слышат и во всём обвиняют её, Нюру.
Минутная стрелка на часах подвигается к половине четвёртого. Теперь уже придётся бежать, чтобы поспеть во-время.
«Надо так надо», — мысленно говорит Нюра и, отодвинув стул, быстро идёт к двери.
— Нюра, помни! Лучше вернись! — кричит ей вслед мать.
Но девочка уже хлопает калиткой и, перегоняя прохожих, мчится по улице. Она опоздала, опоздала!
Тяжёлый грузовик на мостовой шарахается в сторону перед тоненькой девочкой, перебегающей ему дорогу. Шофёр высовывается из кабинки и сердито кричит:
— Ты что, голову потеряла? Лезут под самые колёса, а потом отвечай за них!
Но Нюра не слышит, у неё в ушах всё ещё звучит голос матери.
Во дворе госпиталя сидят и стоят раненые. Залежавшись в палатах, они радуются возможности пройти по улице до другого здания на электризацию. Солнышко крепко припекает, и под его лучами трава никнет к земле и вянет.
Егор Иванович стоит на крыльце, крепко ухватившись здоровой рукой за перила. На его землисто-бледном лице видна каждая морщинка.
— Вон, вон дочка бежит… Она меня и доведёт. Не извольте беспокоиться, — говорит он сестре.
Нюра, запыхавшись, вбегает во двор:
— Пойдёмте, дядя Егор, пойдёмте!
Она подставляет раненому своё худенькое плечо, смахивает прилипшие ко лбу волосы.
— Опирайтесь, дядечка, крепче опирайтесь: я сильная!
Егор Иванович прижимает к себе больную руку на перевязи и медленно идёт рядом с Нюрой.
— Мы с тобой, дочка, как дуб с берёзкой, — шутит он, любовно оглядывая девочку.
В БУДУЩЕЙ ШКОЛЕ
С помощью Елены Александровны Леонид Тимофеевич точно распределил рабочие участки каждой бригады. Трое ребят из седьмого класса попали на отделку комнат в распоряжение маляра и старика Мироныча. Шестому и пятому классам было поручено поставить забор. Для руководства и помощи к ним прикрепили Мироныча-младшего.
Алёша Кудрявцев не пожелал работать с бригадой Трубачёва.
— Дайте мне отдельный участок, я не хочу отвечать за чужую работу, — заявил он Елене Александровне.
С общего согласия место для будущего забора разделили пополам. После раздела обе бригады договорились о сроке выполнения задания, и Кудрявцев вызвал Трубачёва на соревнование.
Для кладки печей Елена Александровна взяла себе в помощь ребят из третьего и четвёртого классов. Только малышам ничего не было поручено, но и они не оставались без дела. Их учительница, Федосья Григорьевна, хлопотливая и деятельная, быстро собрала вокруг себя всех младших ребят и с утра, повязав голову косынкой, носилась по всему двору, пристраиваясь вместе с ними то к одной, то к другой бригаде, причём всех школьников, без различия возраста, она называла «деточками» и «ребятками».
— Мазин, деточка, пусть мои ребятки на вашем участке щепки подберут! Идите, идите сюда, ребятки! Собирайте! Вот так… Вот и чистенько будет… Собирайте, собирайте!
Второклассники, как стая воробьёв, слетались на её голос, беспорядочно толкались под ногами и мешали работать. Ребята злились. Мазин делал страшные глаза, но спорить с Федосьей Григорьевной было бесполезно.
— Ничего, ничего! Они вам не помешают! Ну, каждому же трудиться надо! — поднимая вверх плечи и укоризненно глядя на ребят, говорила Федосья Григорьевна.
— А вы идите к печнику. Там надо песочек носить, — хитрил кто-нибудь из школьников.
— Ничего, ничего, мы везде успеем, без работы сидеть не будем! Верно, ребятки?
— Верно, верно! — кричали второклассники. Подобрав щепки, Федосья Григорьевна шумно удалялась, и голос её уже слышался в другом конце двора:
— Ребятки! Ребятки!
— Цыплятки! Цыплятки! — добродушно передразнивал Мазин.
К печнику Федосья Григорьевна своих малышей не водила — там было пыльно и душно, кирпичи тяжёлые, глина липкая. Кроме помощи отдельным бригадам, Федосья Григорьевна всё время о чём-то хлопотала для своих ребят — то ей требовалась очищенная площадка для их игр, то скамейка в тени. Леонид Тимофеевич неохотно отрывал от работы плотников, чаще посылая старших учеников. Ученики досадовали, но все требования учительницы второго класса исполняли беспрекословно. Познакомился, таким образом с Федосьей Григорьевной и Саша Булгаков.
— Хорошая учительница, — задумчиво сообщил он ребятам. — Надо мне Нютку к ней пристроить, балуется она дома.
Пристроив Нютку к Федосье Григорьевне, Саша во время работы издали следил за сестрёнкой. Он видел, как Нютка всюду следовала за своей учительницей и изо всех сил старалась выполнять все её задания.
И когда Нютка начала дома беспрерывно повторять «Нам велели! Нам сказали!» и когда однажды она долго ревела оттого, что простудилась и не могла пойти на стройку, Саша почувствовал, что учительница как бы разделила с ним ответственность за воспитание одной из его сестёр.