Валентина Мельникова – Рассвет утраченной мечты (страница 51)
Нужно будет объяснить ей, что верить всяким проходимцам бывает опасно.
Представляю, в каком шоке она будет, когда узнает.
И сколько он будет хранить интригу? Пока мы лоб в лоб на площадке не столкнемся?
— Ты сдурел? — первое, что я спросил, когда Найл завершил разговор.
Он даже голос не менял. Как Энн могла его не узнать?
— Что-то я не вижу радости. Для тебя, дурака, стараюсь.
— С чего ты взял, что мне это нужно?
— Потому что ты уже год пишешь об одном и том же. Ларри, я ж тебя знаю сто лет. И твои песни слышу одним из первых, еще в скромной акустической версии в студии. Ты думаешь, я идиот?
— Да мало ли, — хмыкнул я. Не очень убедительно, признаю.
— Вот хоть раз признайся, что ты этого хочешь.
— Чего?
— Снова увидеть ее.
Я хмыкнул и покачал головой, мол, ты идиот, ничего признавать я не буду.
И это он еще не знает, что мы виделись в мой день рождения. И я снова ее отпустил. Может, если бы не тот день, грустные песни давно бы закончились.
С Найлом мы провели еще немного времени, не касаясь больше темы съемок, но я еще не раз за эти несколько дней вспоминал об этом звонке и гадал: согласится или нет? Я даже не знал толком, где она сейчас: в Москве или, может быть, в Лондоне. Возможно, Найл знал, но я больше не спрашивал его об этом. А он ничего не говорил. Хотя любопытство съедало меня изнутри, и я боролся с самим собой, разрываясь между тем Ларри, который всё ещё рвался обратно в прошлое, и тем, который вполне отдавал себе отчет, что, сколько не заклеивай битую чашку, прежней она не станет.
Мы записали новую песню в студии, я закончил гастроли и до Рождества у меня было два выходных дня, после чего — съемки клипа, несколько праздничных эфиров и перелет в Нью-Йорк. Это Рождество я планировал провести с семьёй, но еще не был точно уверен, получится ли это.
Песня, которую мы записали, была не новой. Когда мы расстались с Энн, и после той встречи на мой день рождения я сочинил около семидесяти, и теперь мог не париться ближайшие года два, но не тут-то было. Тексты сами приходили в голову, и, хотя я старался внести в них разнообразие, таких ярких и мотивирующих, наполненных брызгами розового шампанского как «Верь» уже не получалось. За три года с тех пор, как я написал эту песню, до нынешнего момента в моей жизни многое произошло и поменялось. Я не умел врать. Мои тексты песен были похожи на дневники — где-то явно, где-то завуалировано, но всегда абсолютно точно они передавали состояние моей души.
За день до съемки я всё же не выдержал. Написал Найлу.
Что за дурацкая манера отвечать вопросом на вопрос?
Он молчал минут пять, и я весь издергался. Постукивал пальцами по телефону, пытался отвлечься на гул телевизора. Тщетно. Мне срочно нужен был его ответ.
И еще одно, через минуту:
Да что он знает вообще? Я уже столько раз это делал в своих песнях, что только идиот не догадался. Или мне следовало в проигрыше вместе «на-на-на» напевать «Энн-Энн-Энн»?
И тогда в аэропорту я прямо сказал ей об этом…
Заснул я в растрепанных чувствах, даже не удосужившись выключить телевизор и переодеться. Однако с утра чувствовал себя невероятно бодро. Моя смена начиналась после десяти часов вечера, поэтому я, убивая в себе дикое желание поехать разыскивать Энн на площадке (ведь она наверняка уже здесь!), отправился к родителям и провел с ними весь день. Потом заглянул к отцу и пообщался с его сыном — очень смышленый мальчуган, несмотря на свой юный возраст. И я не чувствовал к нему ни капли ревности, хотя должен был, ведь у него есть полная семья, мама и папа, которые его любят и дарят машинки, в то время как я в этом возрасте жил с одной только мамой в крошечной комнате и с завистью смотрел на счастливых обладателей дорогих игрушек и дурацких светящихся кроссовок, на которые у меня почему-то были особые виды.
Наверное, я просто вырос. И в какой-то степени стал понимать отца.
Ну не умер же я, в конце концов? Наоборот, стал сильнее. Стал опорой для мамы вместе с ее мужем Шоном.
К десяти я приехал на съемочную площадку и меня сразу же взяли в оборот. Переодели, загримировали, любезно подали кофе и сообщили, что еще продолжаются съемки первой части — «с девушкой», но уже подходят к концу.
Я пытался набрать номер Найла, но он не отзывался. И никто не знал, где он. А мне так нужны были подробности. Интересно, я сильно испорчу ему сюрприз, если прямо сейчас покажусь на площадке?
Я уверен, что Энн уже знает, в чьем клипе снимается. Хотя бы по голосу песни. Наверняка.
А вдруг ее всё-таки нет там???
— Я пойду, посмотрю, — сообщил для проформы, вставая с мягкого вращающегося стула и направляясь в сторону звучащей музыки — моей песни «Я обещаю».
Первым меня заметил Макс — режиссер. Мы уже снимали с ним две работы, в том числе предпоследнюю, до «Я обещаю».
— О, привет. Через десять минут снимаем. Молодец, уже переоделся. Ты сегодня пунктуален как никогда.
Это он намекает на прошлый раз — я опоздал на два с половиной часа. Но не по своей же вине. Мы снимали в Бруклине, и я забыл перевести часы, а потому мирно спал в то время, как меня вызванивала вся команда — до тех пор, пока ассистент режиссера не заявился ко мне в номер с пожеланием «доброго утра» от Макса.
Мы посмеялись, хлопнули друг друга по спинам.
С Максом работать легко. У него всегда всё по полочкам, четко. И картинка крутая.
А потом я увидел ее.
Мы встретились глазами сразу же — хлоп!
Как будто и не было полугода с момента последней встречи.
Как будто и не было того доверия между нами, когда мы могли носиться по городу, скрываясь от Пола и толпы фанатов.
Чужие.