Валентина Мельникова – Рассвет утраченной мечты (страница 43)
Это мой голос. И он не врет. Я действительно перестал думать об этом.
— Кажется, это здесь? — поворачивая на дорожку, ведущую к моему дому, и замедляя ход, интересуется водитель.
Я рассеянно киваю и достаю бумажник.
— Сколько?
Дома никого нет. Мои шаги по гулкой лестнице раздаются в этой тишине гулким эхо.
Я загружаю ноут, за это время успеваю принять душ. А по возвращении вижу мигающий значок на экране — сообщение.
От Найла. И ссылка.
Щелкаю, не задумываясь. И застываю, так как название видео в Ютуб на незнакомом языке. Но я догадываюсь, что это за язык. И, хотя я совершенно не понимаю, о чем они говорят, смотрю программу до конца. Мне ясно одно: говорят обо мне. Я слышу свое имя, вижу на больших экранах в студии фотографии. И вижу в студии Энн. Она что-то говорит. Знать бы, что.
Давно это было?
Досмотрев до конца, набираю Найлу:
Ответа нет минут десять. В это время я промотками еще раз просматриваю ток-шоу, останавливаясь на тех моментах, где говорит Энн. Пытаюсь понять по ее лицу, хорошее она говорит или нет. Изменилась ли? И все эти два с половиной месяца усиленной борьбы над собой летят в тар-тарары.
Я ничего не забыл.
Я не знаю, как скоро мне ждать перевод, поэтому оставшееся до сна время занимаю себя как могу — включаю боевик, гашу свет. Но переключиться не получается.
Когда герои проникают в банк под видом клиентов, напялив парики и полностью изменив свою внешность, я вспоминаю, как то же делали мы. Однажды днем, дабы мирно прогуляться по центру Лондона и не попасть под любопытные взгляды взяли в аренду парики. Энн выбрала длинные светлые волосы, но ее всё равно можно было узнать, поэтому в дополнение ко всему была еще шляпа, длинное аляповатое платье свободного кроя и солнцезащитные очки в роговой оправе.
— Что за уродство? — фыркнула она, глядя на себя в зеркало.
— Прикольно, — я приподнял прядь волос вверх, поднес к своим губам как усы и изобразил рожицу.
Энн засмеялась. Я выглядел не лучше. Эдакий рокер из семидесятых: русые кучерявые волосы до плеч, клетчатый костюм с брюками-клеш безумного желтого цвета. В жизни я привык одеваться куда скромнее.
— По-моему, мы перестарались. Мы так еще больше будем привлекать внимание, — поделилась своими опасениями она.
— Ты думаешь?
— Проверим?
Это было смешно. На нас и правда косились, но не узнавали. Попросили даже сфотографироваться. Но не как с медийными лицами, а как с городскими сумасшедшими. Я же настолько вошел в роль, что на ломаном английском с чудовищным акцентом говорил, что не понимаю, о чем они.
Погулять толком не удалось. Мы продержались часа полтора, не больше. Слишком жарко оказалось в этом обмундировании.
Отвлекшись на воспоминания, я упустил сюжет фильма и выключил, не досмотрев до конца. Настроение снова испортилось.
А утром меня ждало новое сообщение. Найл прислал дублированное видео, сообщив, что подруга Рут и ее бойфренд старались для меня всю ночь, так что теперь я должен им два билета на свой концерт.
Сложно сказать, чего я получил больше: удовольствия или новой порции шипов в сердце. Она не говорила ничего плохого ни обо мне, ни о менеджере, не упоминала о контракте, не раскрыла никаких секретов, которых так жаждет желтая пресса. Но всё равно мне было не ясно, для чего ей нужно было участие в этом шоу. Попиариться? Стать звездой в России, используя мое имя? Я просто не знал, что думать обо всем этом.
Для себя я решил сразу же: никаких комментариев на эту тему. Только музыка. Ни слова о личном. А вопросы были, и не мало. И я не могу сказать, что меня оставили в покое с этой темой. Я просто научился держать лицо и делать вид, что это ничуть не ранит. Иногда так и есть. Когда я сильно измотан. Обычно я просто стараюсь отгонять эти мысли. Я вполне справляюсь и в одиночку. Мотаюсь из Лондона в Лос-Анджелес и очень доволен жизнью. Серьезно. Плюс ко всему — новый тур по всему миру. Новые города, страны, лица, возможности. Вегас, Калифорния, Бруклин, Брюссель, Берлин, Рим, Мадрид, Амстердам, Милан, Нью-Йорк. Эта часть тура прошла как в тумане. После две недели я жил в Лос-Анджелесе, записывая альбом.
Из Америки вернулся как раз к церемонии награждения «British Music Awards». Мой альбом, песня, клип и концертное шоу собрали все номинации, в которых были представлены, а мне самому торжественно вручили статуэтку и титул «Самый продаваемый британский артист года». Приятно, как ни крути.
И всё шло как нельзя лучше. Мэтт уже дал команду своим ребятам разрабатывать обложку диска, мы с музыкантами размышляли над новым шоу — каким хотим его видеть и какие песни из первого альбома обязательно нужно включить. И только Пол был недоволен:
— Что за меланхолию ты стал писать? Что за сопливая лирика? Пора бы и что-нибудь поживее накатать, а то люди подумают, что у тебя депрессия.
— Ты постоянно думаешь о том, что подумают люди. Мог бы хоть раз поинтересоваться для галочки, что чувствую я.
Пол замолчал. Но ненадолго.
После того, как в отношениях с Энн была поставлена точка, наши с ним взаимоотношения совсем испортились. Мы стали по-разному смотреть на вещи, на ту же музыку. Возможно, Пол стал ревновать «свое детище» к американскому лейблу или злиться за непослушание. Но я не мог петь то, что не чувствую на самом деле. Это не значит, что я выносил всё на публику. Я давно привык улыбаться и отдавать свое тепло взамен на любовь зрителей. Но были вещи, которые жили глубоко во мне и были личными, искренними. И неискоренимыми. Было что-то, чем я не мог ни с кем поделиться. Частично они выражались в песнях. А Пол называл их «сопливой лирикой» и знать ничего не желал.
— А Мэтту понравилось. Он сказал, что мы включим их в альбом. Извини.
Наверное, Пол чувствовал, что всё больше теряет бразды правления. Что он теряет надо мной власть, что я теперь больше прислушиваюсь к мнению Мэтта, и не мог уступить пальму первенства. Я стал главным его делом, его источником прибыли, его «детищем». Он даже не видел во мне человека. Уже. Раньше так не было. Были семейные вечера с его женой и дочерью, были совместные обсуждения того, каким мы видим наш тур, альбом, новый сингл. Исчезла душевность. Осталась одна работа. И нам обоим было понятно, что скоро эта нить совсем истончится. Но рвать никто не спешил. Я — потому, что слишком крепко засело во мне это чувство благодарности за то, что Пол «вытащил» меня в этот мир шоу-бизнеса, а Пол… Ну, видимо, из тех же корыстных целей, что и обычно. Не знаю. Я давно перестал его понимать.
Что оставалось делать Полу? Смириться.
Он попытался поговорить об этом с Мэттом — я слышал.
— Он молодой парень, ему нужны энергичные песни.
— Почему нет? Будут и энергичные. Пусть парень самовыражается как может. Публике нравится, — было ему ответом, и я победно улыбнулся.
Песня «Солги» была представлена публике на шоу Адама Престона шестого июля. Мы планировали ее придержать немного, и выпустить, может быть, в третьем альбоме. Но случилось кое-что, что подтолкнуло меня к решению: песня должна быть выпущена сейчас. Пусть эта боль прорвется. Пусть адресат ее услышит.
Потому что я снова увидел Энн.
Я думал, это никогда уже не случится.
Случилось. В мой день Рождения. Хотя я, честно, даже не загадывал это.
Двадцать пять лет — ни много, ни мало. Четверть века. Про этот возраст много всего говорят, но я чувствовал себя не хуже, не лучше чем год или два назад. У меня была любимая работа, каждый мой день был пропитан творчеством, окружающие люди относились к этому с пониманием — что еще нужно?
Единственной, кто пожелал мне найти свою любовь в этот день была мама. Она, как в детстве, потрепала меня по волосам, хотя я уже перерос ее на целую голову.
— И когда ты подстрижешься? — спросила она. Совсем как Энн.
И я подстригся. Вот прямо после посещения ее дома зарулил по пути в парикмахерскую, сел в кресло и сказал, что хочу покороче. Может, с волосами можно отстричь и воспоминания?
Девушка-парикмахер оказалась моей поклонницей, но вела себя сдержанно и приветливо. Пока стригла, рассказывала сперва о том, сколько лет меня знает и с какой песни началось это «знакомство», как она подсадила на мое творчество всех подруг, и как понравилось им шоу в Лондоне. А затем перешла на свою историю, поделившись тем, что живет с родителями, дедушкой и тремя сестрами. Еще у нее есть старший брат, но он уже давно живет в Америке.
Волосы мои Клэр — так звали девушку — пощадила. Вместо совсем коротких, как я просил, просто убрала лишнюю длину и придала форму.
— Ежик Вам не пойдет, — оглядывая результаты своих трудов, сообщила она.
И когда я протянул деньги, отказалась:
— Вы что, заберите. Для меня это честь. К тому же сегодня у Вас день рождения. Можно мне лучше фото на память?
Я был польщен. Записал ее номер, чтобы потом через Криса — концертного директора — передать билеты на следующий концерт в Лондоне, и, пока она отвлеклась, подложил деньги за стрижку и чаевые на столик под журнал.