ВАЛЕНТИНА КОЛОДИНСКАЯ – БЕЛАЯ КОСА (страница 2)

Он был в пыльной, изодранной рубахе, босой, с чёрной грязью под ногтями. Лицо осунулось, глаза ввалились, но это был он. Живой.

– Вышеслав… – выдохнула Мира и рванула с крыльца.

Она влетела в него, обхватила за шею, прижалась всем телом. И тут же отдёрнулась.

Он был холодный.

Не просто озябший, а ледяной, будто пролежал всю ночь в погребе.

– Заждалась? – спросил Вышеслав, и голос его звучал глухо, как из бочки.

– Живой… живой… – твердила Мира, не веря своим глазам. – Как же ты? Радован говорил, что ты…

– Радован много говорит, – перебил Вышеслав и усмехнулся. Улыбка была прежней – той самой, от которой у Миры сладко замирало сердце. – Я вернулся. Рада?

– Рада… – прошептала Мира и снова прижалась к нему, стараясь не замечать холода.

Из избы выскочила мать, всплеснула руками, заголосила. Вышеслав вошёл в дом, сел за стол, попросил есть. Мать заметалась, ставя похлёбку, а Мира сидела напротив и не могла насмотреться.

Только когда он потянулся за ложкой, она заметила: на запястье, там, где у живых бьётся жилка, у Вышеслава было тёмное пятно. Похожее на гниль или старый ожог.

Он поймал её взгляд и медленно, нарочито опустил рукав.

– Дорога была долгая, – сказал он просто.

А за окном, на берёзе, заорал ворон. Орал долго, надсадно, пока мать не выскочила с поленом и не прогнала прочь.

Мира проводила птицу взглядом и вдруг заметила, что её собственная тень на стене легла не так, как должна. Она была шире, плотнее, словно Мира стояла не одна, а с кем-то за спиной.

Она обернулась – никого.

Вышеслав хлебал похлёбку, и пар от миски поднимался к потолку, не задевая его лица.

Глава 4: Купальский огонь

До Купальской ночи оставалось три дня, и деревня гудела, как растревоженный улей.

Мужики таскали хворост для костра, девки плели венки, парни точили колья, чтоб прыгать через огонь. Мирослава тоже готовилась – впервые за долгие месяцы с лёгким сердцем.

Вышеслав был рядом.

Он мало говорил о рати, отмалчивался, когда его расспрашивали, и почти не выходил из дома. Люди в деревне косились – то ли на бледность его нездоровую, то ли на то, что по ночам в окне их избы свет не гаснет. Но Мире было всё равно. Он вернулся. Живой. Пусть холодный, пусть молчаливый, пусть иногда смотрит так, что мурашки по коже – но он здесь.

В ночь на Купалу солнце село багровым шаром, и сразу от леса потянуло сыростью и тайной.

– Пойдём, – сказал Вышеслав, беря Миру за руку.

Ладонь его была прохладной, но Мира привыкла уже.

На поляне у реки полыхал костёр – выше человеческого роста. Огонь лизал небо, искры взлетали до самых звёзд, и казалось, что это не просто пламя, а жертва богам. Девушки в белых рубахах водили хоровод, парни бросали в костёр пучки крапивы – от нечисти.

Мира вплела в косу полевые цветы и чувствовала себя почти счастливой.

– Мирослава! – окликнули её подруги. – Иди с нами! Венки пускать будем!

Она отпустила руку Вышеслава и побежала к реке. Там, на тёмной воде, уже покачивались десятки венков с зажжёнными свечами. Чей венок не утонет – та замуж выйдет в этом году.

Мира присела на корточки, опустила свой венок на воду. Свеча затрепетала, но не погасла. Венок поплыл, кружась на стремнине.

– Чей утонет – та помрёт, не выйдя замуж, – шепнула рядом чья-то тень.

Мира вздрогнула и обернулась. Сзади стоял Радован. Тот самый, что привёз весть о смерти Вышеслава. Пьяный, с мутными глазами, в расстёгнутой рубахе.

– Отойди, – коротко бросила Мира.

– А что? – Радован шагнул ближе, дыхнул перегаром. – Жених твой объявился? Чудно́, чудно́… Мы ж его своими глазами…

– Заткнись, – голос Миры дрогнул.

– …видели, как стрела вошла. Прямо сюда. – Радован ткнул себя пальцем в грудь. – Как же он воскрес-то, а? Может, не человек он вовсе?

Мира вскочила, но Радован схватил её за руку. Сжал до боли, притянул к себе.

– Пусти, пьяная рожа!

– А поглядим, какая ты на самом деле, раз с нелюдью спуталась…

Он полез целоваться, и Мира закричала.

А потом случилось то, что она не запомнила.

Был только миг – чёрный, как провал в колодец. А следом – резкая вспышка перед глазами, боль в висках и запах палёного.

Мира очнулась на земле. Над ней склонились перекошенные лица подруг. Где-то позади орал костёр, и люди кричали.

– …жива? Глаза открой!

– Что случилось? – прошептала Мира, чувствуя во рту привкус меди.

Подруги переглянулись.

– Ты… это… Радован тебя тронул, а ты как заверещишь, а потом… потом глаза закатила и замертво упала. А он…

– Что он?

– Убежал. Прямо в лес. Бледный, как смерть. Испугался, поди, что ты помрёшь.

Мира села, ощупывая голову. Боли не было. Вообще ничего не было – только лёгкость и странное, пугающее спокойствие.

Она оглянулась в поисках Вышеслава.

Он стоял у костра, почти вплотную к огню, и смотрел на неё. Пламя освещало его лицо, и Мира вдруг заметила то, чего не видела раньше: глаза его не отражали огонь. Они были тёмные и мёртвые, как вода в старом колодце.

Он улыбнулся ей.

И Мира улыбнулась в ответ, чувствуя, как холод поднимается откуда-то изнутри, согревая её лучше всякого костра.

Глава 5: Молчаливое сердце

Утро после Купалы встретило деревню криками.

Мирослава проснулась поздно, когда солнце уже стояло высоко. В избе было тихо – мать ушла по хозяйству. Вышеслав сидел на лавке у окна и строгал ножом какую-то деревяшку.

– Доброе утро, – улыбнулась Мира, потягиваясь.

Он кивнул, не поднимая глаз.

За окном послышался топот, женские причитания, мужские голоса. Мира накинула сарафан и вышла на крыльцо.

По улице бежали люди. Все в одну сторону – к лесу.

– Что случилось? – окликнула Мира соседку.

– Ой, беда, Мирочка, беда! Радована нашли! В лесу, у старого дуба!

Мира похолодела. Вспомнился вчерашний вечер, пьяный Радован, его липкие руки… И провал. Чёрный провал в памяти.

– Что с ним? – спросила она, хотя внутри уже знала ответ.