ВАЛЕНТИНА КОЛОДИНСКАЯ – БЕЛАЯ КОСА (страница 1)

ВАЛЕНТИНА КОЛОДИНСКАЯ

БЕЛАЯ КОСА

Первая глава: Сухие губы рати

Воздух в тот день был сухим и звонким, как тетива лука.

Мирослава стояла на околице, вцепившись пальцами в шершавый столб, и смотрела, как пыль оседает за уходящими на рать мужиками. В спину Вышеслава, её суженого, билось полуденное солнце, делая его фигуру чёрной, как вырезанный из бересты силуэт.

Он обернулся только раз. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Миры всегда под ложечкой сосало сладко и тревожно. Помахал рукой.

Мирослава разжала кулак. На вспотевшей ладони лежал засушенный цветок папоротника – глупая девичья примета, чтобы помнил да возвращался. Она хотела кинуть ему, но ветер дул в её сторону, и сухой стебелек упал прямо в пыль у её ног.

– Вернись, – одними губами шепнула Мира. – Ты слышишь? Вернись.

Он не слышал. Он уже скрылся за поворотом, где дорога ныряла в сосновый лес, пахнущий смолой и скорой бедой.

В ту ночь ей приснился странный сон.

Вышеслав шёл по воде. Не по реке, а по чему-то чёрному и бездонному, как старый колодец. Вода доходила ему до колен, но одежда оставалась сухой. Он не оглядывался, а Мира бежала за ним по берегу, хваталась за ветки ольхи, кричала, а голоса не было.

– Куда ты? – хотела спросить она, но проснулась от собственного хрипа.

В горле пересохло, будто она сама шла по той мёртвой воде. За окном ухал филин, и этот звук отдавался в груди тяжелыми, медленными ударами.

Мирослава встала, налила ковш воды, но пить не стала. Подошла к окну. Месяц висел над лесом острый, как наконечник стрелы.

«Живой, – подумала она, вглядываясь в темень. – Чую – живой».

Она не знала тогда, что в этот самый миг душа Вышеслава, вырванная из тела вражеской стрелой, уже ищет дорогу домой. Ищет ту, что открыла ему дверь своим отчаянием.

Глава 2: Глухая трава

Месяц сменил свою острую грань на круглый бок, потом снова похудел, а вестей всё не было.

Мирослава просыпалась затемно, когда роса ещё тяжело лежала на траве, и принималась за работу. Лён трепать, грядки полоть, хлебы ставить – руки делали своё, а мысли текли где-то далеко, по той самой дороге, что уводила в лес.

Мать поглядывала на неё с тревогой.

– Ты бы к девкам пошла, на посиделки. Чего одна-то?

– Успею ещё насидеться, – отвечала Мира и уходила в лес за травами.

Лес встречал её тишиной. Не той звонкой, предгрозовой, а глухой, ватной, будто сосны затаили дыхание. Мира знала здесь каждую тропку, каждый муравейник, каждую нору, где лисица вывела лисят. Но в этом году лес словно отгораживался от неё. Птицы замолкали, когда она проходила, а зверьё не попадалось вовсе.

Однажды она набрела на поляну, где раньше всегда росла зверобой-трава. Вся поляна была усыпана жёлтыми цветами, но стоило Мире сделать шаг, как цветы под её ногой… почернели. Прямо на глазах лепестки свернулись, стебли поникли, будто их огнём опалило.

Мирослава отдёрнула ногу и на всякий случай осенила себя знаком Перуна, хоть и не знала, поможет ли он – деды по-другому молились.

– Наваждение, – сказала она вслух, и голос прозвучал сипло, чуждо.

Она отошла подальше, набрала трав в другом месте, но на душе остался холодок.

Дома мать встретила её новостью: с рати пришёл обоз с ранеными. Мира уронила травы, подхватила подол и побежала к околице, туда, где прошлым летом они с Вышеславом целовались в стогу.

Телеги тянулись медленно. Мужики лежали на соломе, перемотанные грязными тряпками, стонали, пили воду из ковшей. Мира вглядывалась в каждое лицо, но Вышеслава не было.

– Дядька Радован! – окликнула она одного из возниц.

Тот обернулся. Глаза у него были красные, не то от пыли, не то от слёз.

– Мирка… – Радован спрыгнул с телеги, подошёл, мял в руках шапку. – Ты это… Не жди пока.

Она похолодела.

– Что значит «не жди»? Где он?

– Не видели мы его. После той сечи, первой, многих не досчитались. Поди, в братской могиле где-то… – Радован отвёл взгляд.

– Ты врёшь! – Мира шагнула к нему, вцепилась в рубаху. – Ты врешь, пёс! Он живой!

Радован только головой покачал и пошёл к телегам.

Мирослава стояла посреди дороги, и люди обходили её, как дерево. Внутри разрасталась пустота. Холодная, чёрная, та самая, что ей снилась.

Ночью она не пошла в избу. Схватила старый материн платок, узелок с сухарями да тот самый засушенный цветок папоротника, что так и лежал на лавке, и подалась в лес. К старому капищу, где прадеды молились.

Луна светила ярко, но сквозь ветви почти не пробивалась. Мира шла на ощупь, падала, разбила колено в кровь, но не чувствовала боли.

Капище стояло на поляне – три деревянных идола: Перун с мечом, Макошь с веретеном и Велес со змеёй у ног. Мира упала на колени перед Макошью, достала цветок.

– Верни, – зашептала она, прижимая сухой стебель к груди. – Слышишь, Мать Сыра Земля? Верни его. Любой ценой верни. Жизнь свою отдам, только бы живой был.

Ветви над головой зашумели, хотя ветра не было. Луна выглянула из-за тучи, осветила поляну мертвенным светом.

Мирослава подняла глаза и замерла.

Тень от идола Перуна лежала на траве неровно, будто расползалась. И в этой тени, у самого края поляны, стояла человеческая фигура. Тёмная, недвижимая.

Мира хотела окликнуть, но голос пропал.

Фигура шагнула вперёд – и растворилась в воздухе, не дойдя до лунного света.

Домой Мира возвращалась на рассвете. Она не помнила, как нашла дорогу. Не помнила, как переступала через коряги. Помнила только одно: когда она встала с колен, на губах был привкус чего-то горького и чужого, будто она целовала мёртвую землю.

А в кармане сарафана, среди хлебных крошек и сухих травинок, лежал почерневший, рассыпавшийся в прах цветок папоротника.

Глава 3: Возвращение

С того дня в доме Мирославы всё пошло наперекосяк.

Мать жаловалась, что молоко по утрам скисает, хотя крынка стояла в холодном погребе. Собака, всегда ласковая, при встрече с Мирой поджимала хвост и скулила. А у соседки, тётки Глафиры, за одну ночь все куры перестали нестись.

– Порча на тебе, девка! – брызгала слюной Глафира, потрясая кулаком. – Глаз у тебя недобрый!

Мирослава отмалчивалась. Ей было всё равно. Внутри поселилась та самая холодная пустота, и только по ночам, во сне, она чувствовала тепло.

Вышеслав приходил к ней каждую ночь.

Он стоял у порога, в той самой рубахе, в которой уходил, и молча смотрел. Мира тянула к нему руки, звала по имени, но он не подходил. Только улыбался краешком губ и таял, как туман.

– Не уходи, – просила она. – Останься.

И он оставался. На мгновение дольше, ещё на мгновение. Потом научился садиться на край лавки, гладить её по волосам ледяными пальцами. Мира просыпалась и чувствовала запах – сырой земли и прелых листьев.

А потом настала та ночь.

Мирослава металась в жару, хотя в избе было прохладно. Мать поила её отварами, жгла лучину перед идолами, но жар не спадал. Девушка бредила, выкрикивала имя Вышеслава, тянула руки к пустоте.

Под утро жар отпустил. Мира открыла глаза и села на лавке. В голове было удивительно ясно, тело наполнилось лёгкостью, какой она не чувствовала с тех пор, как Вышеслав ушёл.

Мать спала тут же, на сундуке, свесив руку. Мира осторожно встала, накинула платок и вышла на крыльцо.

Рассвет только занимался. На востоке небо наливалось розовым, звёзды гасли одна за другой. Воздух был свеж и чист, пахло росой и крапивой.

И в этой тишине Мирослава услышала шаги.

Кто-то шёл по деревенской улице. Медленно, тяжело, словно ноги налиты свинцом. Мира вгляделась в утренний туман и замерла.

Из белесой пелены, как из другого мира, выходил Вышеслав.