Валентина Духанина – Сборник рассказов (страница 3)
Изумленная мать еще раз принялась перечитывать эти строки. Сердце ее учащенно билось и, казалось, оно вот — вот вырвется из груди от непередаваемого ощущения. Проглотив таблетку, она вначале скомкала четырехугольник, затем порвала его на мелкие кусочки и швырнула в печь. В сарае она нашла лопату и пошла в огород, там вырыла яму, бросила в нее иностранный ящик с гостинцами и закопала. Она очень спешила управиться к приходу Николая: не хотела причинять ему боль позорным напоминанием о брате.
А поздно ночью, когда в селе погасли огни, одна луна была свиде-телем того, как спешила огородами сгорбленная старушка к памятнику погибшим воинам, как потом долотом скалывала со списка земляков инициалы своего родного сына…
— Где ты, мой сын? Я- то ждала тебя всю жизнь, то поминала за упо-кой, то теряла, то находила в снах. А землю я тебе ни за что не пошлю. Святую и политую кровью и потом дедов и прадедов постыдно передать в твои грязные предательские руки. Нет у меня теперь тебя», — так она мысленно обращалась к Михаилу, перелистывая семейный альбом.
Потом она сняла с головы черный платок и, тихо плача, начала придумывать, какой ответ она напишет Михаилу. Получилось так: «Ну, здравствуй, горемыка! Землю тебе, говоришь, прислать? Нет, сынок, этого ты не получишь. За нее люди жизни отдали, а ты xoчешь, чтобы я ее подарила изменнику своей Родины, брата, матери? Как мне теперь на белый свет и людей смотреть, как не сгореть со стыда, как доживать свой век? Нет, я не хочу жить. Мое сердце всего этого не перенесет… Оно выболело по тебе, мой дорогой сыночек, за долгие годы разлуки. Но лучше быть матерью погибшего солдата, чем матерью живого предателя. Прощай».
С трудом поднявшись, еле передвигая ноги, Зинаида Дмитриевна пошла в огород, где дышала свежестью земля, щедро дарящая семье и хлеб, и овощи, и фрукты. Она взяла в горсть комочки чернозема, поцеловала и, пошатнувшись, упала в свежевспаханную борозду.
Когда сын Николай обнаружил мать, она была еле жива. Грудь ее вздымалась, губы шептали одни и те же слова: «Я ни за что не отдам тебе эту, соленую от моих слез, горсть земли, ни за что…».
Утром она достала семейный альбом, вырвала из него фотографию Михаила, хотела порвать, но не смогла. Дрожащими руками Зинаида Дмитриевна прижала снимок сына к груди, от соприкосновения с которым вдруг заледенело сердце, а потом быстро оттаяло, потому, как под ним когда-то носила она его, своего родного Михаила. И ему не прикажешь отторгнуть сына, как не велики горечь обиды и стыда…
А от куста калины не осталось и следа. Узнав от почтальонки историю с посылкой, Николай вырубил его, не спросив согласия матери…
Валенки, валенки…
… Вечерело. Проселочной дорогой иду к дому Бабайцевых. Рассматриваю в темноте крестьянские избы, светящиеся желтоглазыми окнами, прислушиваюсь к голосам на подворье, вдыхаю «сладкий и приятный» запах уносящегося в поднебесье сизого дыма. Ах, эти русские хаты! Как близнецы. В далекие времена они были под соломенными крышами, с подслеповатыми «очами», кизячными или меловыми сараями, плетневыми заборами… А сейчас, что ни жилище, то пятистенник или «крестовик» под железной кровлей и даже уже не с деревянными, а с тяжелыми металлическими воротами.
Именно такие ворота поставили недавно сыновья и на подворье Василия Семеновича. Снесли старые бревенчатые, резные. Много лет простояли они, продежурили. А, поди же, ты: время и их согнуло, накренило. На дрова теперь пойдут.
Открываю калитку — навстречу он, Бабайцев, с охапкой сена, которую нес в хлев козам. В валенках с калошами, в шапке-ушанке, в фуфайке. Разве это не удивительно: и внешне крестьяне тоже, как близнецы — в одинаковой «форме». Василий Семенович засуетился, подхватил под мышку корм, ладонью провел по шершавому лицу.
— Вы уж извините меня, что небритый. Не успел, честное слово. Закрепчал мороз — народ повалил, просят: «Сваляй, Семеныч, валенки, да побыстрее». А ведь не каждый сиюминутно уходит, с кем-то о житье-бытье поговорим, вспомним молодость, о политике потолкуем. Вот и летит времечко. Работы у меня — непочатый край.
— Вы, небось, тоже хотите валенки заказать? — прервав недолгое молчание, спросил он. — Очередь у меня большая. Долго ждать придется. Если не секрет, откуда про меня прослышали, уж не из областного ли радио? Это оно накликало столько людей. Парторг наш обо мне говорил.
Объяснила, зачем пришла, откуда узнала и что, к сожалению, в его продукции не нуждаюсь.
— А зря, — огорчился он. — Мои валенки вам бы понравились. Теплые, долго носятся, для здоровья полезные. В них солнца много. Ведь овцы с весны до осени обласканы и согреты его лучами на пастбищах.
— Да что же мы на улице-то стоим? — встрепенулся Василий Семенович. — У тебя, дочка, поди, уж и ноги к подошвам сапог пристыли. Мне-то и лютый холод нипочем. В валенках — как на печке: тепло и уютно.
Мы прошли с ним во времянку. В углу, у плиты, стояли мешки, набитые валенками. Он нагнулся, достал из-под стола один черный валенок, протянул мне:
— Посмотрите, это и есть мое ремесло. Вчера доделал. Знаете, сколько он весит? Ровно килограмм. Между прочим, такой же вес пары валенок, изготовленных на госпредприятиях. Их у меня скопилось много — целый мешок.
А потом, задумавшись, Василий Семенович стал вспоминать…
Было это несколько лет назад, когда из моды стали выходить валенки и вальщики бросали свое занятие. Ехал Василий Семенович как-то на лошади полем, видит, около трактора хлопочет механизатор. Снег, метель, а он в резиновых сапогах. Захотел, было, отругать его, мол, не дело организм простужать на семи ветрах, пимы надо обувать. А как узнал, что валенки-то у механизаторов госпредприятиевские и пришли в негодность, так сам затеял разговор:
— Хочешь, я тебе сваляю валенки из своей шерсти, — предложил я — А хочешь — старые переделаю, крепкими будут?! Приноси. Сносу им не будет минимум лет 5-6. Сказал так, а сам подумал: теперь ведь не он один принесет товар на переделку. Придется потеснить очередников. Не замерзать же крестьянам, они и так страдают простудными заболеваниями.
С тех пор на льготных основаниях «проходили» у него слесари, бригадиры, трактористы, водители, доярки, скотники. Свои они, земляки — односельчане.
Василий Семенович кивком головы указал на мешки, что я заметила сразу по приходе во времянку.
— Видишь, их сколько набралось, бракованных валенок? Это так на фабрике штампуют. Лишь бы количество шло, о качестве не помышляют. Зря, конечно. От такой валовки проку никакого, только драгоценное сырье переводится. Хорошо еще, что я могу придать валенкам надлежащую прочность, перекатаю, обработаю квасцами, подкрашу — и носите на здоровье, хлопчики.
Остался след валенок Василия Семеновича и на фронтовых дорогах Великой Отечественной войны. Волей судьбы ему пришлось с дедом Егором и отцом своим, Семеном Егоровичем, составлять семейную династию вальщиков. Все планы овладеть после окончания семилетки бухгалтерским делом рухнули. И вот почему.
Когда Василию исполнилось 18 лет и надо было ехать учиться в Липецк (из-за болезни ноги он стал инвалидом второй группы с детства, в армию его не взяли), фашисты напали на нашу советскую землю. Отца забрали на фронт, а он остался продолжать его дело. Обидно было парню, что отстал от своих сверстников, которые с оружием в руках истребляли оккупантов ценой крови и смерти. Вот бы и ему в пекло сражений. Но что поделаешь — неправая нога всему виною. Видно, придется смириться с судьбой.
— Ничего, сынок, не горюй, — успокаивал, как мог, внука дед Егор. — Мы с тобою тоже приносить будем пользу Родине: урожай растить и убирать, валенки валять колхозникам и бойцам.
Парень обрадовался: значит, и он сможет внести свой вклад в Победу над ненавистным врагом. С дедом он не пропадет. Дед его научит. Теперь его уроки надо штудировать.
Дед Егор был мастером-золотые руки. От него и пошло ремесло по приготовлению «чесанок». Бывало, ни свет, ни заря, а у двора мужики толпятся: наукой валенки валять пришли овладевать. Секреты этого рукодельного мастерства дед Егор привез в село в конце XIX века, когда вернулся из далеких краев с рекрутской службы, где «протрубил» 25 лет за себя и троих младших братьев. На селе его бывшее звание унтер-офицер никак не пригодилось и потому еще, как длительная служба отрицательно сказалась на здоровье, ему ничего не оставалось еще делать, как заняться валкой пимов при доме. Вначале с сыном осваивали секреты мастерства отца Василия Семеновича, потом и внука привлекли…
— Во время войны, — продолжал свой рассказ Бабайцев, — шерсть мы получали из государственных запасов. Как думали, лихолетье к зиме не закончится, а нашим воинам требовалась теплая одежда и обувь. Понимая это, мы старались как можно больше изготовить валенок. За сезон отправляли более 40 пар.
Однажды получаем письмо-треугольник. В нем — слова благодарности за посылку на фронт, а далее спрашивали, не можем ли мы сшить солдатам овчинные полушубки? Пришлось отказать в их просьбе: скорняжными навыками мы не владели. Был еще такой случай. Время приближалось к полуночи. Дед Егор велел погасить все керосиновые лампы, застелить постель на печи и завести будильник на три часа. Не успел Василий вывернуть фитиль последней горелки, как в дверь кто-то осторожно постучал.