Валентина Дмитриева – Бежим в страну краснокожих! (страница 5)

— Ой-ой, какая холодная вода! У Симы захватило дух, башмаки сразу отяжелели и тянули книзу, штанишки прилипли к телу, по спине забегали колючие мурашки. Сима почувствовал себя так, как будто его посадили в мешок и, казалось, что он никогда уже не вылезет из реки. Но вот показалась сухая земля. Цепляясь за осоку, которая больно изрезала ему пальцы, весь облепленный глиной и тиной, Сима выполз на берег и, хлопая разбухшими от воды башмаками, пустился догонять Вадю.

А Вадя уже совершенно изнемогал. Окруженный шипящими гусями, он теперь совсем утратил свей воинственный вид и даже кричать не мог, а только пищал каким-то противным козлиным голосом: «Караул!.. Батюшки!.. Спасите!..»

Спасение явилось также неожиданно, как и гуси. Откуда ни возьмись, выскочил крошечный мальчуган в огромной ушастой шапке, в длинном зипуне, волочившемся по земле, с хворостиной в руках, налетел на гусей, хлестнул одного, потом другого, третьего и с криком — «кыш! кыш!» — в одну минуту разогнал их всех. Потом обернулся к Ваде и сердито сказал, стараясь говорить толстым голосом:

— Чего ревешь? Сам раздразнил, да еще кричит!

— Я не дразни-ил!.. — простонал храбрый охотник на леопардов. — Они сами за мной побежали…

— Сами! — передразнил его маленький мужичок. — Эх ты… нюня!.. Распустил слюни-то!.. Гусей испугался!

Как-раз в эту минуту подошел Сима. Гуси уже улепетывали далеко по лугу, и с этой стороны опасность миновала, но зато с другой стороны надвигалась другая. Целая толпа мальчишек мчалась из села, а за ними шагал бородатый мужик с толстой дубиной в руках.

— Ванька-а! — еще издали закричал он. — Это что за народы такие?

— Не зна-аю! — звонко ответил ему мальчуган. — Пришли какие-то, гусей раздразнили, а сами ревут!..

Приятелей окружили, и множество любопытных глаз уставилось на них.

— Кто такие? Откуда? — строго спросил мужик.

— Из города… — проговорил Вадя, все еще всхлипывая. — Мы по машине ехали, а потом заблудились…

— Куда ехали? Зачем?

— Не знаю… Так…

— Чудное дело! По машине ехали, а у нас в лугах заблудились, может, поджигатели какие? Тащи их, ребята, в село, там виднее будет, что с ними делать.

Вадю и Симу, точно каких-нибудь диковинных зверей, повели к селу. Шли со свистом, с хохотом, с улюлюканием; то один мальчишка, то другой подскакивали к беглецам, дергали их за платье, заглядывали в лица и громко переговаривались:

— Ванька, гляди-ка, гляди-ка, волосья-то стрижены!

— А сзади-то у него чего это? Хвост, что-ль?

— Чисто обезьянки, братцы! Уморушка!

И в самом деле, вид у товарищей был самый жалкий… Ни пухлого картуза, ни бумеранга, ни кружки у Вади уже не было, все это исчезло во время бегства от гусей. Куртка висела клочьями; помочи лопнули и болтались сзади, как возжи, в штиблетах чмокала вода. Сима был не лучше, только фуражка у него уцелела, и пуговка на макушке грустно и одиноко смотрела в небеса.

Величавые тени Курумиллы и Следопыта содрогнулись бы от ужаса, если бы увидели храбрых охотников на леопардов в таком унизительном и плачевном положении; наверное, они сами, даже после ожесточенных схваток с враждебными племенами, не испытывали ничего подобного. И если бы еще причиной этого ужасного поражения были какие-нибудь команчи, а то ведь самые обыкновенные деревенские гуси!.. Вадя предпочел бы лучше быть оскальпированным…

Пришли в село и всей гурьбой ввалились в какую-то тесную грязную избу. Там к ним присоединились еще бабы, обступили маленьких арестантов и принялись допрашивать. Вадя уже начал приходить в себя и на все расспросы отвечал гордым молчанием, но Сима окончательно сдался и все чистосердечно рассказал. Мужики, бабы и ребятишки катались со смеху.

— Ах вы, дураки, дураки! — сказал, наконец, бородатый мужик, нахохотавшись до слез — ишь, ведь, что наделали, козявки эдакие, а об папаше-то с мамашей подумали, а? Ведь они теперь, небось плачут — слезами обливаются… Каково им это будет, когда хватятся, а милых деток и след простыл? Эх, драть бы вас, драть…

И вдруг совершенно неожиданно, он протянул к мальчикам свою корявую руку и ласково погладил их по головам. Беглецы потупились и молчали.

— Ну, ладно, молоды еще, глупы. И так натерпелись беды, что там и говорить. Есть-то, небось, хотите?

— Хотим… — прошептал Сима.

— Ну вот, Марья, собери-ка им чего-нибудь, пускай поедят, а потом запрягу лошадь и отвезу вас на станцию. Поезжайте-ка домой, утешьте родителей…

Марья застучала горшками, бородач нарезал хлеба, на столе задымился огромный горшок вареной картошкой. И кажется, больше никогда в своей жизни мальчики не ели ничего такого вкусного, как эта горячая картошка с крупной солью и черный мужицкий хлеб…

Часа через два они, уже умытые, обсохшие и накормленные, ехали с бородатым мужиком на станцию. Сима был в восторге и от мужика и от его рыженькой лохматой лошадки, но Вадя молчал и дулся.

Его мучил стыд, вспоминалось позорное бегство от гусей, и он злился на себя и на весь свет. «И чего смеется?» думал он, исподлобья поглядывая на Симу. «Ничего смешного нет. Радуется, что домой едет, пироги есть… Ужасно приятно!».

И когда они уже под'езжали к станции, от которой, оказывается, они отошли на четыре версты, Вадя вдруг, мрачно заявил.

— А я не поеду!

— Куда? — удивился Сима.

— Домой не поеду… Чего я там не видал? Очень нужно!

— Да что же ты станешь делать?

— Опять в Африку пойду…

Сима во все глаза посмотрел на товарища, вспомнил, как он плясал и ревел, когда его щипали гуси, и захохотал самым обидным образом.

— Какая там тебе Африка? — сквозь смех сказал он. — Помнишь, как гуси-то давеча… га-га-га!.. А ты: уй-уй-уй! да в речку… И бумеранг потерял… А в Африке-то, небось, и вовсе не гуси, а львы. От них-то еще и не так поскачешь…

Мужик повернул к ним свое широкое бородатое лицо и тоже засмеялся, блестя белыми зубами.

— Известно! — подтвердил он. — Гусь что? Гусь-птица глупая и то напужала, а лев — он, небось, огромный. Куда уж тебе, милачок, за львом гоняться, поезжай лучше к мамашеньке. Оно дело-то вернее будет!

Вадя печально поник головой. Он понял, что уважение к нему потеряно и что теперь остается одно — молчать и терпеливо переносить насмешки.

Приехали на станцию. Зашитых в подкладку денег как раз хватило на два билета. Скоро подошел поезд. Симе так полюбился мужик, что даже не хотелось с ним расставаться. И, стоя уже на площадке вагона, он все еще махал ему руками и кричал:

— Смотри же, приезжай к нам в гости! Да адрес-то, который я тебе дал, не потеряй! Наш дом на бугре… непременно приезжай!

— Ладно, побываю! Прощайте, ребятушки, дай вам бог!..

Поезд тронулся и загрохотал по степи.

Дома их встретили, ка воскресших из мертвых. У Симы в доме весь вчерашний день была кутерьма, мама и Люся плакали, папа обегал весь город в поисках за Симой. Гуляка, не переставая, выл. Вадина тетя расхворалась и лежала в постели с обвязанной головой. Зато уж и радость была, когда беглецы явились! Их сейчас же вымыли, переодели, накормили, и только когда они пришли в себя, начали расспрашивать. Вадя больше помалкивал и краснел, но Сима не скрыл ничего, и здесь над его рассказами смеялись так же, как в селе.

На другой день они, чистенькие, отдохнувшие и присмиревшие, встретились в классе и, взглянув друг на друга, стыдливо опустили глаза. На уроках вели себя чинно, отвечали хорошо и даже удивили «Очковую Змею».

— Сегодня произошло необыкновенное событие! — воскликнул он, когда они бойко ответили ему, что такое вычитание. — Ручкин и Бубликов знали свои уроки… Странно! Чрезвычайно странно… Не верю своим глазам и ушам! Но в виду столь небывалого случая считаю долгом поощрять похвальное усердие Бубликова и Ручкина.

В перемену приятели опять сошлись в корридоре, но в карманах у них уже не было ни Майн-Рида, ни Жюль-Верна, и Вадя, отведя Симу подальше в угол, сказал:

— Ну, ты вот что, Ручкин… ты смотри, хоть здесь-то ничего не рассказывай… Слышишь?

— Ну, вот еще, зачем? — серьезно проговорил Сима. Но поглядел на Вадю, вдруг сморщился, зажал рот рукой и залился смехом. А гуси-то… гуси-то… Ка-ак они!.. Га-га-га!.. А ты: уй-уй-уй… А я кричу: бумеранг, бумеранг!.. А ты — бултых в воду…

Вадя не вытерпел и тоже улыбнулся.

Но сейчас же снова нахмурился, подумал и решительно заявил:

— А в Африку-то я все-таки поеду! Вот как выросту, подучусь, заработаю денег побольше — и поеду. Увидишь тогда.

Сима посмотрел на его большой упрямый лоб, на блестящие черные глаза и задорный остренький носик и перестал смеяться.

А что-же, может и вправду поедет, когда подрастет?..

Н. Гарин-Михайловский

Бегство в Америку

Данилов спал и грезил морем… Он любовался у открытого окна, когда, бывало, вечером луна заливала своим чудным светом эту бесконечную водную даль со светлой серебряной полосой луны, сверкавшей в воде и терявшейся на далеком горизонте; он видел, как вдруг выплывавшая лодка попадала в эту освещенную полосу, разрезая ее дружными, мерными взмахами весел, с которых, как серебряный дождь, сбегала напитанная фосфорическим блеском вода. Он любил тогда море, как любят маленьких хорошеньких детей.

Но не этой картиной море влекло его душу, вызывало восторг и страсть к себе. Его разжигала буря, в нем подымалась неизведанная страсть в утлой лодке померяться силами с рассвирепевшим морем, когда оно взбешенное швыряло далеко на берег свои бешеные волны. Тогда Данилов уже не был похож на мягкого обыкновенного Данилова. Тогда, вдохновенный, он простаивал по целым часам на морском берегу, наблюдая расходившееся море. Он с какой-то завистью смотрел в упор на своих бешено набегавших врагов — волны, которые тут же, у его ног, разбивались о берег…