Здесь такой ведь сладкий лук.
«Да, не был я на той войне…»
Да, не был я на той войне,
Родился в год послевоенный,
Но все равно живет во мне,
Проникла с кровью прямо в вены.
И в наши детские бои
Она проникла слишком явно:
«Чужие» есть и есть «свои»,
И не была игра забавной.
И ненависть, и гной, и пот,
И пули свист, вой бомб, разрывы…
Она всегда во мне живет,
Война, а с ней ее нарывы.
Живут они…
Над головой кружится белый снег,
И волосы невольно побелели.
Куда уходит звонкий детский смех
И мама, что сидит у колыбели?
Куда мои товарищи ушли?
Их лица, их стихи передо мною.
Чей возглас постоянно слышу: «Пли!»
Я за чужой невидимой стеною?
И женщины, которых я любил,
Исчезли, не остались даже фото.
Умчалось все, что я боготворил,
В ту даль, где не бывает дней отсчета.
Но я, пока живу, пока дышу,
Шагаю, как могу, сквозь снега замять.
Всех помню и расстаться не спешу,
Живут они, пока о них есть память.
Картина
Художник рисует картину,
Фантазии буйной итог.
Не вижу ее, только спину…
Ну, вот, подобраться я смог.
– Обилие красок, но, мрачный
Весь облик картины твоей,
Фантазии плод неудачный,
С натуры-то было б живей!
На критика смотрит он хмуро,
Ответил:
– Послушай-ка, брат,
Коль я рисовал бы с натуры,
Все было б мрачнее стократ.
Одиночество
Я каждый день встречаюсь с ней
В том парке, что полузаброшен.
Здесь вязь запутанных аллей,
Газон давно уже не кошен.
Лица суровые черты,
Спина чуток сутуловата.
Что в жизни пережила, ты?
Какие у тебя утраты?
Твой возраст наложил печать
На суетливые движенья,
А ведь была когда-то стать,
Не гнулись девичьи колени.
И юности бесценный дар
Несли привольно и беспечно.
Ах, этот золотой угар,
Мы думаем, он будет вечно!
А где тот шумный добрый дом,
Где детский смех и мужа ласка?
Там жили все к плечу плечом, 
