Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 2. Письма ко всем. Обращения к народу 1905-1908 (страница 55)

Так ли это?

Далеко на Востоке, много дальше, чем даже Япония, есть три острова, которые составляют самостоятельную английскую колонию и называются Зеландией. Земля эта принадлежала дикарям, но англичане купили у них эту землю и зажили там, вдали от всех людей. Земли заняли столько, что может на ней поселиться миллионов сорок, живёт же англичан только³/4 миллиона – как видите, не очень тесно.

Но особенность этой страны в том, что там весь народ, и даже женщины, принимает участие в выборах народных представителей, и так как там, значит, народ управляет страной, то он и ставит на первый план интересы всего народа, а не отдельных лиц.

Страна эта – наподобие России, страна земледельческая. Но так как там главные города расположены у берегов моря и в глушь забираться никому неохота, то скоро вся прибрежная земля оказалась в руках разных лиц, которые приобрели её на законном основании, согласно с незыблемым институтом частной собственности.

Как поступило зеландское народное правительство?

Оно объявило, что благо народа есть высший закон, а потому, если правительство найдёт нужным приобрести чьё-нибудь имение и хозяин не захочет уступить добровольно, то оно отчуждается принудительно. Пользуясь этим законом, правительство приобрело несколько имений, разделило их на небольшие участки и сдало в вечную аренду, причём [из расчёта] процентов с покупной цены, т. е. если десятина обошлась правительству в 100 руб., то оно берёт с арендатора 5 руб.

Если вы припомните, что правительство издало такой закон не для старых своих жителей, а главным образом для тех, кто вновь приезжает, т. е. для лиц, которые на этой земле никогда не работали ни сами, ни их отцы, то нам, конечно, станет ясно, насколько справедливо провести такой закон у нас, где земля расчищена и приобретена трудом, потом и кровью народа.

Вы посмотрите, какая разница.

У нас весь народ изголодался без земли, а потому, чтобы спасти его, необходимо взять все казённые, удельные, монастырские и сколько понадобится частновладельческих земель. Все владельцы одинаково должны отказаться от своего несправедливого положения.

В Новой Зеландии правительство не остановилось на том, что берёт у частных владельцев землю, когда это оказывается нужным.

Новозеландцы постановили – держи земли сколько хочешь, пока нам не понадобится, только налог мы устанавливаем так: с первых 100 десятин, положим, по 1 руб. с десятины; с 200 до 500 десятин уже подавай по 2 руб. с десятины; и чем больше у тебя десятин, тем больше и плати с каждой лишней десятины. Мы тебе не мешаем набирать земли сколько хочешь, но наше право налагать налоги, как считаем справедливым.

В результате такого закона и сами владельцы постарались разделить свои имения и распродать их по частям.

Так в Новой Зеландии, а у нас?

А у нас, известно, как раз наоборот: у кого земли меньше, тот и платит налог больше, и если мужик с десятины платит рубли, то помещик – только копейки.

Да, большая разница в отношении к народу у нас и в Новой Зеландии… У нас правительство говорит тульскому или воронежскому мужику: ты жалуешься, что у нас земли мало, ну, так ступай на Амур, за 10 000 вёрст, там я тебе земли дам, живи на ней, если сумеешь справиться!

Новая Зеландия вся-то как наши три средних губернии, и то правительство говорит частным лицам: вы нам свою земельку подайте, а уж если у вас такая большая охота до земли, то там подальше, вёрст за 1000, вы найдёте земли сколько угодно.

Одним словом, если нужно переселяться, то кому легче переселиться – целому народу или отдельному человеку?

Тому, кто землю облил потом и кровью, возделывая её? Или тому, кто доходы с этих земель транжирил по заграницам?

Наше правительство говорит, что справедливее и легче выселить мужика. Новозеландское – помещика. Кто прав, я думаю, рассудите и сами.

Смертная казнь и Дума

Ужасные слова перестают быть ужасными, когда к ним привыкают. Привыкнуть к слову – это значит воспринимать звук, общий смысл, но не заполнять его всей полнотой содержания. Отупеть, бессильной душой скользить по поверхности понятия, не переживать душой жизненный смысл его. Таких слов много: «голод, тюрьма, убийство, смертная казнь»…⁴⁹²

Нет сил человеческих, каждый раз говоря «казнь», шаг за шагом воскрешать в душе подлинный смысл этого слова: беспомощность, жажду жизни, грубое насилие, белый мешок, петлю, схватывающую за горло, представителей власти, пастыря с крестом, мёртвую тишину, низкое, жестокое, кощунственное дело… И душа обывателя привыкает: нет сил исходить кровью всегда, негодовать, плакать, содрогаться от ужаса. Но в казни есть нечто такое, что можно и должно переживать всегда: соблазн, идущий в мир⁴⁹³. И Дума, поскольку она, несмотря на всё своё несовершенство, выражает народную совесть, должна прекратить своей законодательной властью этот соблазн, отравляющий, разъедающий страну. Первым словом Думы должно быть: долой смертную казнь, – без всяких оговорок, без всяких сроков, безусловно и навсегда!

Соблазн смертной казни – это соблазн владычества смерти. Правительство, всякая государственная власть, как историческая сила, сложными и глубокими нитями связана с народной душой. По этим нитям, как по электрическим проводам, идут в народный организм творческие или разрушительные инстинкты, зло или правда, зараза или жизнь – в зависимости от качества самой власти. Делая смертную казнь законным возмездием за проступки, правительство вливает отраву в душу народа, отраву допустимости насильственной смерти. Бессознательно народ впитывает в себя эту страшную идею, черта между жизнью и смертью почти стирается, и в то время, как раньше убить человека было чудовищным фактом, свершить который мог только тот, кто находился в состоянии полного духовного упадка, теперь убийство становится одним из самых надёжных и лёгких в нравственном отношении средств устранить ненужного человека. Убийство Герценштейна⁴⁹⁴, десятки самых зверских убийств, разбои средь бела дня – словом, всё то, чем наполнены столбцы современных газет, – всё это создано смертною казнью. Зарезать целую семью, чтобы украсть десять рублей, – заурядный факт. Задушить человека, чтобы украсть его пиджак, – теперь не чудовищное событие, а обычное содержание газетных известий.

Смертная казнь отравила народную душу допустимостью убийства⁴⁹⁵, смертная казнь вызвала к жизни царство смерти, и народ с отвращением и ужасом видит, что духовное разложение его уже началось, он требует и должен требовать прекращения смертной казни, чтобы спасти себя от гибели, от полной и окончательной духовной смерти. Долго продолжаться так не может. Никакой народ не выдержит таких испытаний⁴⁹⁶. Смерть душит его своей холодной петлёй, хочет во власть виселицы отдать всю страну, разрушить окончательно границы между тем, что можно и чего нельзя.

Государственная дума обязана возвысить свой голос против безраздельной власти смерти. Она хочет обновлять Россию, так пусть же прежде всего искоренит язву, отравляющую народ, пусть первыми словами её будет: смертная казнь отменяется безусловно и навсегда.

Не убий!

«В церкви шла утренняя литургия… во время пения Херувимской вдруг раздался громкий крик: “Ни с места! руки вверх!”… Из толпы выступило 10–12 человек. Дьякон бросился навстречу с воплем, но моментально был убит. Раздались ещё выстрелы, которыми были ранены две старушки-богаделки»…

«В Нарве убит Пельтцер. Обезумевшая толпа тащила Пельтцера к реке, избивая его камнями, и швырнула потом в воду».

В колониальном магазине экспроприатор ранил железнодорожного мастера Лихонина в живот и ухо. «Ожесточённая толпа в несколько сот человек догнала его и стала избивать одного человека; тело его вскоре представляло одну сплошную кровавую массу; убитый был растерзан в клочки».

Убит московский городской инженер Кребс⁴⁹⁷. Когда он прошёл токарную мастерскую, раздался выстрел. «Покойный схватился рукою за грудь с левой стороны, сделал несколько шагов, затем упал и ударился головой о железную ось вагона, но поднялся, прошёл до конторы и, сказав: “Меня убили!”, – тут же упал и через две минуты скончался».

В Петербурге убиты инженеры Берс и Нюберг⁴⁹⁸, убийство признано комитетом безработных «бессмысленным и жестоким»…

В Воронеже убита учительница Попова.

Смерть, смерть, смерть!

Нервы привыкли. В газетах новый отдел «Убийства». Чудовище железным кольцом охватило русскую жизнь. Уж это не революция – это разложение.

Пусть правительство виновато, пусть оно, узаконив смертную казнь, развратило сознание народа. Пусть – всё так! Но оставим искать виновных, жизнь превращается в тупой, бессмысленный кошмар. Духовное разложение налицо. Бессмысленные, ненужные, зверские убийства – вот они, грозные признаки того проклятого яда, которым веками отравлялся русский народ.

Не убий! Много тысяч лет назад торжественно и властно прогремели эти великие слова над вселенной.

И вот теперь, в XX веке, стирается черта, за которую могли заходить только безнадёжные злодеи, убийство становится «происшествием», лёгким «способом» мести, «средством» избавиться от врага!

Пусть нервы привыкли к крови, они не могут привыкнуть к тому ужасу, который незаметно подкрадывается к нам и грозит жизнь превратить в бессмысленный кровавый хаос.