Племянница о. Валентина (вероятно, с его слов) писала: «В этой книге он выворачивал и свою душу, её тёмные стороны; ту ложь, которая таится во многих людях, но о которой молчат, он исповедует перед всеми» (Свенцицкая М. Б. Отец Валентин // Надежда. Франкфурт н/М. 1984. Вып. 10. С. 191). «Изображая “эту погань и грязь”, он как бы восстал на неё, победил в себе этот образ, и таким ярким описанием Антихриста в себе он не только “исповедуется” в своих грехах, но также предупреждает мир о реальности прихода Антихриста, о том, что “зло воцаряется в современную эпоху”. Апокалипсическое видение мира со стороны Антихриста – это нечто уникальное в мировой литературе, другие художественные произведения подобного рода нам неизвестны» (Фатеев В. Жизнеописание Василия Розанова. СПб., Кострома, 2002. С. 382).[28] По мнению З. Н. Гиппиус, автор рассказывает о самых крайних и ярких переживаниях людей, начинающих мыслить и жить, задающих коренные и серьёзные вопросы: что мне делать с собою? что такое «я»? Христос я или Антихрист? Он «самый обычный юноша, из десятка, а может быть, из тысячи <…> сама книжка кричит об этом, каждая страница её – лик не одного, а многих таких же, так же томящихся смертной тоской о себе, о своём “я”, о котором, “если не решить, что оно такое – жить нельзя”. <…> Однородное, схожее страдание у многих, хотя каждый <…> ещё одинок. Подлинное страдание у автора “Антихриста” <…> И страдание воистину смертное. <…> Страданья, ошибки, борьба юного поколения нашего обращены к будущему, – потому что это страданья живых людей и трепет живых мыслей» (Гиппиус З. Собр. соч. Т. 7. М., 2003. С. 306, 312–313). Схожие ощущения и мысли рождались у Н. А. Бердяева (см. прим. к с. 172, 187), на которого книга произвела «очень тяжёлое, кошмарное впечатление»: «Многого я в Свенцицком не понимаю. Ужасно, что все мы скорее разъединяемые, чем соединяемые. <…> Очень многое за последний год я переоценил и с особенной силой чувствую зло в жизни. Это ощущение зла меня очень мучит. Прежде всего и больше всего ощущаю зло в себе, своё несовершенство, свою недостойность» (ВГ. № 95). Д. С. Мережковский книгой был ошарашен (ВГ. № 90); Н. С. Арсеньева поразил образ «наездника», который въедается в душу и подменяет её своей личностью, «и это было очень страшно» (Арсеньев Н. Годы юности в Москве // Мосты. 1959. № 3. С. 368). Лаконично подытожил общее мнение Я. Л. Розенштейн: «Эта книга – вещь огромного интереса и огромного ужаса. В ней выведен человек страшного раздвоения – пророк внешне, заставляющий преклониться в прах своих апостолов, и внутри – слуга антихриста, игрушка тёмных страстей, лукавый раб. Книга эта вызвала много разговоров по поводу её отношения к автобиографии автора. В ней видели отзвук его жизни» (Указ. соч.). Большое влияние книга оказала на Г. Г. Селецкого: будущий игумен Иоанн и духовный отец первого ректора ПСТГУ прот. Владимира Воробьёва читал её на фронте в 1914 (Мир Божий. 2001. № 1). Духовно потрясён был автор лучшей рецензии: «Посетил меня Антихрист и два вечера держал над бездной страха и восторга. Сначала, конечно, мне не верилось. В двадцатом столетии, рядом с телефоном, электричеством, воющими автомобилями, – и вдруг живой доподлинный Антихрист. Однако, когда развернулись предо мной в ужаснейшей красоте судороги помрачённой души и корчи необычайного, пронзающего ума, сомнения мои поколебались. <…> Я нередко теряю и не понимаю разницы между живой речью и печатным талантливым произведением. Талантливая книга так же, а иногда и ярче, трепещет живой душой писавшего, нежели иная душа в говорящем и двигающемся теле. Вот почему я, не мистифицируя, говорю, что меня два вечера держал в сладком и мучительном страхе посетивший меня Антихрист. <…> Автор и хочет, и не хочет, чтобы видели его собственное лицо и его собственную смятённую и ужаснувшуюся душу. Не знаю, ошибаюсь ли, но со времени Достоевского мне не приходилось видеть ни в какой книге такого судорожного и крайнего обнажения души. А заглянуть в такие тёмные и мучительные глубины души и жутко, и благотворно» (Ставрикаев В. Антихрист // Слово. 1908. 9 апреля. № 427). Сходную оценку дал Н. Н. Ру сов: «Замечательная книга <…> написанная с силой почти равной Достоевскому. В ней с потрясающей искренностью изображено разложение человеческого Духа на две силы, враждебные друг другу: одна из них – ложь и чувственность, другая – правда и чистота. Две женщины олицетворяли эти силы, и душа странного человека раздирается между ними, то падает, то поднимается и непрестанно мучается в этом борении» (Русов Н. Из жизни церковной Москвы // Накануне. 1922. 3 сентября. № 124). Театральный критик отмечал: «Книга-исповедь, вызвавшая большой шум в литературных кругах, посвящена разрешению тех самых вопросов, которые создают душевную драму пастора Реллинга и приводят его к самоубийству. <…> Тема об ужасном “двойнике”, живущем в душе человека <…> автор посвятил ей проникнутые настоящей искренностью и силой страницы своей исповеди» (Ал. См. Пастор – соблазнитель // Театр. 1910. 28–29 ноября. № 753. С. 7). Ф. А. Степун вспоминал: «…повесть произвела на меня впечатление не только очень интересной, но и очень искренней вещи» (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 202).
Н. И. Петровская (Весы. 1908. № 2. С. 85–88) на основании тех же ощущений сделала противоположные выводы: «Книга Свенцицкого стоит вне пределов художественной литературы. Свенцицкий – не беллетрист. Сознаёт он это и сам. Задача его чисто психологическая – он хочет дать документально точное изображение собственной души во всех её проявлениях до самого глубокого и тёмного дна, – и в дерзновенно правдивых строках “Записок”, действительно, запечатлён скульптурно точный образ души, только не живой, а в окончательном процессе её разложения». Логика в рассуждении отсутствует: почему документально точное изображение души должно стоять вне пределов художественной литературы?! По той же схеме построена вся рецензия: от верного посыла – к нелепым выводам. «Вопрос бессмертия, преследующий Свенцицкого до кошмара и бреда, – этот страстный вопль к неизвестности каждого живого человеческого сердца медленно переходит для него в похоронный напев, в заунывный гимн смерти, воплощённый образом Антихриста. <…> Соприкосновение с христианством, может быть, озарило на миг бледным лучом надежды эту тёмную погибающую жизнь, но, как оказалось, не к добру. Оно только привело в последнее замешательство давно расшатанные силы души и толкнуло на опасную для слабых дорогу искания абсолютной истины». Уверенность, что христианство не несёт добра, а искание истины губительно для слабых, как нельзя точно характеризует отчаявшуюся душу самого критика. Цель и смысл последнего и главного вопроса книги ей оказались недоступны. «Но если в этом вопросе таится даже подлинная надежда на возрожденье <…> она не озарит уже никакого будущего. Она вспыхнет лишь как фосфорический огонь на могиле Свенцицкого». Здесь будущая самоубийца оказалась права – по отношению к себе.
Почти буквально совпадают мысли А. А. Блока, не менее в тот период далёкого от Христа. Он полагал, что христианство не даёт выхода из противоречий Ивана Карамазова (восклицая «о, как опасно искать этих выходов!»), что рассуждения Свенцицкого о необходимости идеи бессмертия для сознания ведут к пустоте, а от его книги «не сохранилось ничего, что можно оформить и поставить на полку; сохранилось только похожее на воспоминание о физической боли, на сильное и мимолётное впечатление, с которым не расстанешься» (Блок А. Собр. соч. в 8 т. М.; Л., 1963. Т. 5. С. 486, 610).
И Гиппиус оговаривала, что выбирает для обзора «вещи наименее литературные: они ценнее. Они ближе к жизни. Они – почти человеческие документы <…> иногда неумело оправленные в литературную форму <…> И всё-таки “сочинения” никакого нет, всё-таки это подлинный документ. <…> Так именно бывает, но так не сочиняют» (Указ. соч. С. 305–307). Так, да не так: большая часть «Записок» не соответствует видимой стороне действительности, хотя они абсолютно правдивы в духовном плане; с точки зрения фактов, это искусный художественный вымысел – не мистификация типа Черубины де Габриак, не жизнь, превратившаяся в театр, а символ в его истинном понимании – образ естества. Это был духовный реализм – повествование о внутренней, сокровенной жизни и изображение всех глубин души человеческой (ср.: Достоевский. 27, 65); «не простое воспроизведение насущного, чем, по уверению многих учителей, исчерпывается вся действительность» (Достоевский. 11, 237), но постижение средствами искусства сущности происходящего.
Троекратное (но с разным чувством) отрицание романа-исповеди как литературы свидетельствует, что ярчайшие представители насквозь литературного посеребрённого века, стремившегося «найти сплав жизни и творчества, своего рода философский камень искусства» (Ходасевич В. Некрополь. СПб., 2001. С. 36), оказались неспособны воспринять новаторский замысел, прочесть чудодейственную формулу. Очарованные парадоксами не осилили самый острый – не поверили, что можно выразить жизнь в творении, не прибегая к слепому копированию внешних её планов. Они хотели создать поэму из своей жизни, разыгрывая её «как бы на театре» и упиваясь клюквенным соком, но персонаж, истекающий настоящей кровью, был выше их понимания.
