Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 1. Второе распятие Христа. Антихрист. Пьесы и рассказы (1901-1917) (страница 136)
Ольге Николаевне безразлично, что думают о ней; только поскорей бы уйти от этих упорных, чужих взглядов.
Носильщик подымает к ней загорелое, мохнатое лицо и говорит:
– Я вас, барыня, прямо в вагон отнесу. И потом уж за билетом схожу.
– Да… отнесите, – как в тумане отвечает она, – куда-нибудь… только лечь…
Она почти не сознаёт, что с ней. Достаёт деньги. Говорит, куда брать билет, как положить вещи. Но как будто бы всё это говорит кто-то другой, чужим голосом, и она слышит этот голос издали: такой он глухой и слабый…
И всё стихает. Она остаётся совершенно одна.
«Значит, теперь можно лечь… отдохнуть… до самого дома…»
Бред и действительность спутались в её мозгу.
То видела она себя на берегу голубого озера, через которое были протянуты красные дрожащие нити. То наклонялось над ней чьё-то широкое лицо с рыжими усами, и чей-то голос отчётливо спрашивал:
– Кипяточку прикажете?
Она отвечала:
– Нет… принесите холодной воды…
Но это говорила не она, а её старший брат, умерший лет десять назад от тифа…
То чудилось ей, что она тонет и кто-то кидает ей синий шарф. Она хватается за него, но в руках остаются синие клочья. А на берегу Коля и Лизанька машут руками и почему-то покатываются со смеха. И этот смех так страшно врезается в уши. Она хочет сказать им, чтобы они перестали, но вода заливает ей рот, и она не может дышать…
Ольга Николаевна судорожно напрягает грудь, чтобы вздохнуть, и кричит:
– Не смейтесь… Коленька… Лизанька… Да не смейтесь же вы!..
И снова исчезает всё. И вместо Коленьки и Лизаньки стоит какой-то незнакомый человек и спрашивает:
– Вас встретит кто-нибудь в Крайнове?
Ольга Николаевна отвечает:
– Да… я телеграфировала мужу…
И всё это не казалось ей странным, как будто бы так и должно было быть.
И когда она увидала над собой расстроенное, озабоченное лицо мужа, а вместо тёмно-серой верхней койки голубое небо, она долго не могла понять: сон это или она действительно приехала домой…
Наконец решила: «Ну, конечно, я дома… вот и Лизанька… и Коля…»
И первый раз за всю дорогу вздохнула легко, всей грудью.
По-прежнему путались бред и действительность, но теперь всё стало другое.
Вошли какие-то люди.
«Это доктора», – подумала Ольга Николаевна.
И почему-то сказала:
– Принесите Лизаньку…
– Сейчас, сейчас, – торопливо ответил чей-то голос.
Она узнала голос мужа и поняла, что он чем-то страшно расстроен. Ей стало жалко его. И, чтобы успокоить, она сказала:
– Мне гораздо лучше…
А вот и Лизанька… Маленькая, полная девочка с мягкими, пушистыми волосами… Тянется к ней худенькими, прозрачными ручками и говорит, говорит что-то на своём смешном детском языке…
– Милая… любимая моя девочка… опять ты со мной…
Коленька стоит в синей рубашечке рядом и говорит:
– Мамочка, это навсегда.
«Что навсегда?» – думает Ольга Николаевна. Но ей хорошо, и она отвечает:
– Навсегда, конечно, навсегда…
Теперь они с ней. Больше ей ничего не надо. Ольга Николаевна силится вспомнить, почему ей было раньше так плохо и где были её дети… но никак не может…
«Пусть, пусть… не всё ли равно… ведь теперь они со мной… навсегда…»
И вдруг делается так светло… так просторно… тихо…
Ольга Николаевна чувствует, как тёплая волна заливает ей грудь.
Где-то далеко чей-то странный голос глухо выкрикивает:
– Льду… льду… скорее…
Но она не вслушивается в этот крик.
Лизанька крепко, до боли, сжимает ей шею прозрачными ручками и шепчет над самым ухом:
– Мамочка… мамочка… милая…
Ольга Николаевна чувствует, как всё светлеет и в ней, и вокруг неё, и едва слышно, одними губами, она говорит:
– Как… хорошо…
Разговор с «чортом»
– Это прошу помнить в течение двух часов. А теперь к делу. Вы верующий?
– Да.
– Прекрасно. Такого именно мне и нужно! Впрочем, я знал, что вы мне так ответите: спросил для формальности. Все черти – формалисты… Только, пожалуйста, не думайте, что я пришёл спорить о вере. Или буду просить вас: дайте мне кусочек вашей веры! Дураки! Они приходят к вам и клянчат: «Помогите! Дайте кусочек вашего сердца, ваших лёгких и вашего мозга. Только один маленький кусочек – и мы будем счастливы!» Ни дать ни взять, как старые старухи «достают» кусочки святых мощей. Вы морщитесь? Извиняюсь! Словом сказать, ни о чём я вас просить не желаю. Нет-нет, я хочу, чтобы вы
– Но я вас слушаю. У нас только два часа времени.
– Совершенно верно. И я окончательно приступаю к делу.
Я окончил университет по физико-математическому факультету. После университета три года провёл в ссылке. Год жил за границей. Когда началась война, вернулся в Россию – по подложному виду. После амнистии два месяца пробыл на фронте. А теперь, извините, я дезертир…
– Каким образом! После трёх лет войны, в самый нужный момент вы делаетесь дезертиром… Не понимаю! – пожал я плечами. – И неужели вы думаете…
– А я не понимаю другого, – резко перебил он меня, – как это я ломал дурацкую комедию тридцать шесть лет. Мне тридцать шесть лет…
Теперь слушайте! Солдат осмелился сказать Керенскому: «Когда меня убьют, мне не нужна ни земля, ни воля». И все назвали его трусом. Даже «презренным трусом». Дурачьё! Ну-ка, объясните, какая прелесть в земле и воле – для человека, которого убьют?
«Слава», «торжественные похороны», «благодарность потомства»? Да, извините за выражение, на кой они ему нужны, когда его через месяц съедят в земле черви! Вера, простите меня, вздор. Выдумка-с! А ведь никто не скажет: неверие – трусость. Если же на всё смотреть по-научному – солдат, отказавшийся во имя сохранения жизни и от земли, и от воли, – совершенно прав!
Ко мне пришёл человек со странной просьбой:
– Уделите два часа времени на разговор с чортом? Только два часа. Выбросьте их в печку из вашей жизни.
Как узнал он мой адрес?
Сначала обозлился и ответил ему:
– Я никого не принимаю. Простите.