Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 1. Второе распятие Христа. Антихрист. Пьесы и рассказы (1901-1917) (страница 135)
В глазах Андрея Владимировича было отчаяние. Он не выдержал и растерянно проговорил:
– Конечно… вы доедете… Но положение настолько тяжёлое… что почти наверное… вы тогда не поправитесь…
– Я хочу одного, – очень тихо, но твёрдо сказала Ольга Николаевна, – умереть дома… Позовите сиделку вынести вещи. Вы проводите меня.
Андрей Владимирович молча кивнул головой. Он как-то сразу понял, что она уедет. И что больше не надо никаких слов.
Сиделка вынесла вещи, и комната стала пустой. Ольга Николаевна сама встала с дивана, сделала несколько шагов, но её качало из стороны в сторону, и она должна была опереться на руку Андрея Владимировича. С лестницы он почти нёс её на руках. Но когда сели на извозчика и душистый, тёплый воздух пахнул в лицо, Ольге Николаевне показалось, что ей сразу стало лучше.
До пристани около часу езды. Дорога ровная, крепкая. Резиновые шины и мягкие рессоры делают экипаж похожим на постель с пружинным матрасом. Справа утреннее, бледно-голубое море, слева сады с густой, влажной зеленью и яркими весенними цветами.
Ольга Николаевна забывает и о слабости, и о тупой боли в боку… Она едет домой… Сегодня четверг. В воскресенье утром она будет дома…
Андрей Владимирович молчит. Ей хочется, чтобы он не сердился, чтобы и ему было хорошо. Но она не знает, что сказать ему.
Но вдруг он сам начинает говорить, не оборачиваясь к ней:
– Как всё странно складывается в жизни… совсем не так, как ждёшь… без всякой логики… по-своему… и почти всегда наперекор здравому смыслу… Встретишь человека… зачем-то всё в душе перевернётся вверх дном… потом опять… в разные стороны, и никогда больше не увидишься…
Голос его был спокоен, но Ольге Николаевне почему-то казалось, что он плачет.
– Есть же на свете верующие люди, – продолжал он, – а по-моему, вот от одних этих случайностей можно всякую веру потерять… К чему? зачем? отчего? Ничего не понимаю! – даже пожал он плечами.
Ей не хотелось говорить о таких грустных и серьёзных вещах.
– Я боюсь, что пароход опоздает, – сказала она.
– Нет… Видите, направо – это стоит ваш пароход.
– Не опоздать бы…
– Сейчас приедем… второго свистка не было ещё…
Когда подъехали к пристани, Ольга Николаевна хотела выйти из экипажа сама и ужасно удивилась, что не могла подняться и встать на подножку.
И опять Андрей Владимирович почти на руках внёс её на пароход.
– Я лягу, – сказала Ольга Николаевна, – поезжайте домой.
Он молча стоял около неё, не зная, что делать, что сказать, как уйти и оставить её одну.
– Ольга Николаевна… вернитесь…
Но он и сам почувствовал, что слова его бессильны и до неё не доходят.
Она отрицательно покачала головой. Ей даже трудно было сказать «нет».
На берегу дважды ударил колокол. Второй свисток.
– Прощайте, Ольга Николаевна…
Она подняла на него глаза. Посмотрела долгим-долгим взглядом, и на одно мгновение что-то нежное, почти страстное мелькнуло в её лице.
– Я вас… никогда не забуду, – сказала она.
Ему хотелось крикнуть от боли. Но он сказал:
– Прощайте.
И подал ей руку.
– Я напишу вам о своей болезни.
– Да… пожалуйста… А когда доедете… если можно… пришлите телеграмму.
– Хорошо… пришлю непременно…
Но она так устала, что не может больше стоять на ногах.
– Идите… пора… Не сердитесь, что я непослушная…
Последних слов он не слышит. Он жмёт концы её холодных рук и, как-то странно сгорбившись и не оборачиваясь, идёт к выходу…
На пароходе у Ольги Николаевны опять начался жар.
Всю ночь ей казалось, что она куда-то бежит, задыхаясь, что ей надо кого-то догнать, но кто-то хватает её, она борется, вырывается и снова бежит изо всех сил…
Утром жар прошёл, но всё тело болело и неприятно вздрагивало от липкого пота. Она сделала над собой усилие, встала и посмотрела в окно. Пароход подходил к молу. Надо выходить на пристань и на извозчике ехать на вокзал. Это последний трудный переход для неё: в поезде она будет лежать, как в комнате, до самого дома.
Пассажиры толпятся у дверей и у окон, хватают за рукава носильщиков и говорят зачем-то так громко, что голова кружится от этого крика.
Носильщик подходит к ней сам, даже не спрашивая, берёт вещи. Ольга Николаевна говорит ему:
– Идите потише, я буду держаться за вас. Я нездорова.
Когда она наконец усаживается на извозчика, в глазах у неё вдруг темнеет, сердце останавливается и грудь кажется совершенно пустой. С трудом она приходит в себя.
«Теперь немного… Надо собрать все силы… скоро конец».
Экипаж прыгает из стороны в сторону, и каждый толчок отдаётся в боку такой болью, точно там разрывается что-то на мелкие, острые осколки. Вся набережная запружена телегами и людьми. Громадные мохноногие лошади везут железо, и в воздухе стоит нестерпимый лязг.
Чтобы не кричать от боли, Ольга Николаевна прижимается к острому краю пролётки и стискивает зубы.
До вокзала недалеко, но она подъезжает к нему почти в обмороке.
Подходит носильщик, высокий, загорелый, в белом фартуке.
– Помогите мне встать, – говорит Ольга Николаевна.
Но он почему-то спрашивает:
– Одни, барыня, едете?
– Да. Помогите встать, – снова повторяет она.
Он смотрит на неё и вдруг улыбается доброй и смущённой улыбкой:
– Лучше я вас донесу…
– То есть как?..
– На руках донесу. Лестница большая. Сами не дойдёте, барыня. Верьте слову, не дойдёте…
– Я не знаю… разве это можно… пожалуй, уроните, – нерешительно говорит Ольга Николаевна.
Но она чувствует, что сама, действительно, не в силах не только идти, но даже встать с извозчика.
Носильщик молча наклоняется к ней, обхватывает обеими руками и поднимает с извозчика. Одну минуту стоит, поправляется, чтобы ей было удобнее, и медленно несёт к широкой лестнице.
Ольга Николаевна резко подаётся вперед, невольно хватается за его плечо: ей кажется, что он падает вместе с ней.
– Ничего, барыня, ничего: будьте покойны…
Сильными, твёрдыми шагами, не спеша, подымается он с одной ступеньки на другую. И она чувствует только, как напрягаются у него мускулы на руках и шее.
Ольга Николаевна теперь выше всех. Ей видно далеко кругом. Она невольно пробегает взглядом по всем лицам. И ждёт, что, глядя на неё, будут улыбаться: должно быть, очень смешно, когда взрослого человека несёт носильщик.
Действительно, все смотрят на них. Но никто не смеётся. Молча дают дорогу. И у всех одно и то же странное выражение глаз: точно они боятся её и ждут от неё чего-то…