Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 1. Второе распятие Христа. Антихрист. Пьесы и рассказы (1901-1917) (страница 125)
– Куда же она денется – мимо не проедет!
– Забранится.
– А ты, как я, – как она бранится, уши затыкай!
Но в это время у крыльца послышался стук колёс. Настя высунулась в окно и крикнула:
– Приехали!
Схватила Лизаньку за руку и потащила за собой.
Гликерия Антоновна слезла с телеги. Златорунов поднял узел и пошёл за ней в дом.
В первой светлой комнате, которая была и спальной, и гостиной, и столовой, их уже дожидались Лизанька и Настя. Первая взошла Гликерия Антоновна, за ней жених, согнувшись в дверях, чтобы не задеть головой косяк.
Он остановился с узлом и белесоватыми глазами посмотрел сначала на Настю, потом на Лизаньку.
– Вот невеста, – ткнула пальцем на дочь Гликерия Антоновна, – клади узел-то.
Златорунов положил узел и протянул Лизаньке красную, потную руку. Лизанька подала ему свою, концами холодных пальцев пожала его руку и, быстро повернувшись, убежала из комнаты.
Златорунов бледно улыбнулся ей вслед широкими губами и сказал:
– Не похожа…
– Как не похожа? – подхватила Настя, готовая прыснуть.
– На маменьку не похожа! – улыбнулся он ещё шире.
Настя фыркнула и побежала вслед за сестрой.
Лизанька лежала в своей комнате, уткнувшись в подушку, и плакала, вздрагивая всем телом.
– Лизанька, что ты, голубчик ты мой! – припала к ней Настенька.
– Не хочу я, не хочу я… – глухо, сквозь слёзы, точно отбивалась от кого-то Лизанька.
Вошла Гликерия Антоновна.
– Что она?
– Плачет, – тихо сказала Настя.
– Как кончит, пусть чаем идёт поить.
И, круто повернувшись, Гликерия Антоновна особенно чётко защёлкала каблуками.
Настя обняла Лизаньку, прижалась щекой к её мягким, пушистым волосам и с удивлением почувствовала на глазах своих слёзы: она плакала в первый раз…
Шутка лейтенанта Гейера
Старая Бронка спросила Зосю:
– А ты как же? Разве не больно боишься немецкой банды, что вздумала остаться?
Зося вздохнула и ответила:
– Куда ж идти? Дети маленькие… В дому ничего нет. Пусть будет что будет…
Зося вдова. У неё двое детей – Ян и Маруся. Старшему, Яну, пятый год. Марусе только что исполнилось два.
Зося живёт плохо. Изба её, на самом краю села, самая бедная. Единственное богатство – две большие породистые коровы. Одну зовут Галей, другую – Ганей. Эти коровы достались ей по наследству от мужа. Она продаёт молоко. Кормит молоком детей. И сама ничего, кроме молока и хлеба, не ест.
Когда обозы бежавших из села жителей проходили мимо её избы, она с детьми стояла у ворот: Ян держался за юбку, а Маруся была на руках.
– Идём с нами, Зося, – позвал кто-то.
Она покачала головой.
– А что?
Зося ничего не ответила. Тот же голос крикнул:
– Смотри, съедят твоих коров немцы!
Слова эти произвели самое неожиданное действие.
Она рванулась с места. Равнодушное, безжизненное лицо перекосилось. И, таща за собой непоспевавшего Яна, она бросилась догонять возы, с которых ей послышался голос…
Шум, толкотня, скрип телег, лязг какой-то жестяной посуды и неистовый плач детей совершенно сбили её с толку. Она остановилась.
…Кто же мог сказать это?.. Столько народу! Разве узнаешь?.. И зачем она побежала? Спросить? Да разве сами-то они что-нибудь знают?.. Где это видано, чтобы чужой скот убивали?..
Зося повернулась и пошла назад к своей избе. Понемногу она успокоилась. И опять равнодушно-усталым взглядом стала смотреть на шумную, лязгающую, плачущую живую массу, двигающуюся вдоль села.
Зося смотрела и думала: «Хоть бы и немцы… Что им взять у меня? Дети маленькие… В дому пусто… Посмотрят и уйдут… Как-нибудь перебьюсь пока… А там, может быть, опять наши вернутся».
И, совсем успокоенная, она пошла в избу.
Немецкие войска заняли село на рассвете. Голодные, усталые солдаты входили в пустые избы, где не осталось ничего, кроме голых стен и лавок, и злобно говорили:
– Пусть лейтенант сам теперь поищет хлеба и мяса… Обещать-то легко было…
Другие подсмеивались:
– Ну, ну, благодарите Бога, что они, по крайней мере, не подожгли свои конуры…
– Хорошее утешение, – ворчали солдаты, – стоило делать два перехода без отдыха, чтобы попасть в эти чортовы гнёзда.
Озябшие, измученные, озлобленные, они вымещали свою досаду на всём, что попадалось под руку: почти во всех избах пылали печи, растопленные стульями, деревянной посудой и брошенной крестьянской рухлядью.
Зося плохо спала эту ночь. Она слышала, как придвигался глухой, тяжёлый гул. Охватывал село. Всё ближе и ближе… Она смотрела на мутные стёкла, в которые едва брезжил ранний рассвет, и ждала. Но мимо окон не проходил никто.
«А может быть, и не придут ко мне, – думала Зося, – мало ли хороших изб?.. Что им за нужда тащиться на самый край села?..»
За рекой у моста остановилось двое солдат, посланных лейтенантом осмотреть избы.
Один сказал:
– И смотреть нечего было. Дураки они, что ли, оставлять лейтенанту угощенье…
– А вон за рекой изба, – сказал другой, – надо дойти до конца.
– Довольно будет. Чего ноги ломать?
Но второй настаивал:
– Наше дело исполнить приказ, а там как хотят.
Зося слышала тяжёлые шаги по мосту. Они так ясно и чётко выделялись из общего гула за рекой.
«Может быть, так это… идёт за чем-нибудь по мосту человек… по своему делу, – успокаивала себя Зося. Но сама не сводила глаз с белеющего окна. – А хоть бы и ко мне… Пускай… Взять у меня нечего…»
Шаги, на время стихшие, раздались под самым окном. А через минуту две громадные расплывшиеся тени заслонили мутный свет стекла, и в избе стало темно. Кто-то дёрнул за ручку калитки.
– Ага! Заперто! Значит, кто-нибудь есть, – сказал один голос.
Другой ответил: