Валентин Сарафанов – Талисман для героя (страница 39)
Бросок выполнялся от заградительной, сложенной из бревен стенки, высотою за два метра. Окоп был примерно в тридцати метрах от нее.
Курсант должен бросить гранату и постараться попасть в окоп, после чего укрыться за стенку. Взрыв звучит секунд через пять.
Процесс контролировал сам ротный Улямаев, будучи рядом с каждым курсантом во время броска.
Курсанты бросают гранаты по очереди. Кто хорошо, а кто похуже. Отлично, если угодил прямиком в окоп. Хорошо, если попал на бруствер. Тройка, если граната упала в пределах трех метров от окопа.
От взрыва моей гранаты фанерные фигуры условного противника взлетели в окопе метров на пять вверх.
Гена Шихман умудрился бросить гранату на десять метров от себя. Может быть, он был чересчур смелым?
Бросил и застыл столбом, глядя на гранату.
Секунда, другая…
Улямаев резко толкает Шихмана за стенку. Тот летит мешком, спотыкается и зарывается носом в землю. А Улямаев…
Я еще не видел, чтобы люди прыгали так высоко и далеко с места. Прыжок Улямаева был подобен полету балеруна над сценой с раскинутыми в шпагате ногами. Это было круто.
Взрыв грохнул одновременно с благополучным приземлением Улямаева за стенкой.
– Мать, перемать!
Я еще никогда не слышал, чтобы так мощно и многоэтажно люди выражали свои эмоции. Литературных слов не было. Лишь в конце длинной матерной тирады из уст ротного прозвучало одно единственное цензурное слово. Это была оценка Гены Шихмана за бросок гранаты:
– Кол!
Смелее, чем Шихман гранату никто не бросил.
Улямаев был очень злой и заставил всю роту возвращаться в часть бегом.
* * *
В среду мы играли в партизан. Но не в тех, которые в лесу прячутся и в засадах сидят, а в других. Для тех, кто не знает про таких партизан, поясню, что так называют отслуживших в армии резервистов, которых призывают с гражданки на военные сборы.
Наша игра в партизан заключалась в том, что мы должны были обеспечить их прием и боевое развертывание.
В боевом развертывании участвовал весь полк. Даже писарь штаба Гена Шихман не избежал этой участи.
Для приема партизан в глубине леса имелся так называемый пункт сбора. Это было сооружение из бетонных стен, типа большого свинарника, наполовину врытого в землю. Его крыша по бревенчатым стропилам давно уже провалилась так, что внутренности этого военного объекта были открыты небесам нараспашку.
Наш взвод должен был принять этих самых партизан в этом бараке. Приемка заключалась в выдаче им военной амуниции. Мне досталась роль выдающего вещевые мешки.
Выдача должна была производиться из-за длинного дощатого прилавка. Напротив прилавка на земляном полу стояли десятки низких деревянных скамеек.
К вечеру у нас все было готово к боевому развертыванию. Рядом с бараком дымила походная кухня. Суета улеглась. Стало тихо, и я прилег за прилавком на кучу обмундирования.
Над остатками стропил крыши в темнеющем небе зажигаются звезды. В лесу тихо шелестит листва, изредка щебечут птицы.
Мне нравилась здешняя природа. Какое-то спокойствие в ней и умиротворяющая простота. А еще севернее под Выборгом – вообще сказка.
Там блюдца озер прячутся среди леса. Огромные валуны, поросшие мхом, хранят в себе тайны древних скандинавских сказаний с гномами, эльфами, орками и другими волшебными существами.
В России я бывал там на трехдневных военных учениях. Теперь я здесь. В другой стране и другом мире.
Лежу навзничь, раскинув в стороны руки. Звезды надо мною такие яркие, что кажется, будто до них можно дотронуться рукой.
Звезды. Сколько их там? А рядом с ними планеты. Наверняка там есть жизнь. Быть может на какой-то из планет, кто-то также как и я смотрит в мою сторону? Только вот странно получается. Для меня он на небе. А я для него где? Тоже на небе? Получается, что так. Выходит так, что все мы на небе, и нет в этом мире ничего кроме неба.
С этими мыслями я не заметил, как крепко уснул. Проснулся в полной темноте, выглянул из-за прилавка. Прямо в бараке горит костер. Вокруг него собрались бойцы. Бренчит гитара.
– Я с подоконника упаааал, – слышится фальцет Гены Шихмана и хохот Васи Мухи.
Поднимаюсь и подхожу к костру.
– Дай сюда, – протягиваю руку.
Гена тупо смотрит на меня.
– Хватит падать с подоконника. Давай сюда инструмент, – настойчиво говорю, забираю гитару и сажусь на край прилавка.
Не знаю, что на меня нашло, но мне сегодня захотелось показать хоть малую часть того мира, из которого я пришел. Пусть это будет в песне.
Тронул пальцами струны, и гитара отозвалась. Проиграл короткое вступление и…
Почувствовал, как все затихли и замерли. Когда спел второй куплет, то краем глаза заметил, как к костру подтягиваются бойцы. Ударил крепче по струнам и продолжил тяжелым ритмом:
Не знаю, почему я решил выдать здесь именно эту песню группы «Любе». Что-то шло изнутри меня. Может быть тоска, таившаяся внутри меня, и сожаление о том мире, который я утратил, прорвались наружу этой песней.
Не знаю. Бывает так, что человек совершает действия, которые ему самому непонятны до конца.
Мне стали подпевать. Подпевали все громче и громче. При этом я отчетливо слышал во всем множестве голосов фальцет Гены Шихмана.
Я закончил. Последний аккорд растаял в тишине вечернего воздуха.
– Мда. Круто, – нарушил эту тишину голос Сенцова. Мы все и не заметили, как он подошел.
– Встать! Смирно! – завопил Васильев.
– Сидите! – Сенцов как бы придавил нас ладонью. – Отдыхайте бойцы. Курсант Назаров! Это чья песня? Откуда она?
Я не стал что-либо придумывать и сказал, как есть:
– Это песня из моего мира, товарищ гвардии капитан.
– Из вашего мира? – комбат усмехнулся. – Мне известно, что вы имитировали помешательство в дурдоме. Продолжаете вновь прикидываться?
– Никак нет, товарищ комбат. Скажу точнее. Это песня неизвестных здесь авторов.
– А где эти авторы известны?
Я молчал.
Впрочем, мне безразлично, откуда она, – махнул рукой комбат. – Песня хорошая. Патриотическая. Но какая-то не совсем советская. Наверное, потому не желаете признаваться в собственном авторстве?
– Это не моя песня, товарищ комбат.
– Похвально. Скромность украшает, – комбат махнул рукой. – Продолжайте отдых.
– Давай, выдай еще что-нибудь. Давай, – наперебой загалдели бойцы, когда комбат удалился в темноту.
– Жрать охота, – произнес я, передал гитару Шихману и направился к походной кухне, но…
– Эй, Назаров! – окликнул меня Васильев. – Приказываю тебе спеть!
– Голодная душа приказам не подчиняется, – нагло ответил, я, не оглядываясь.
Возражений не последовало.
* * *
Партизаны прибыли под утро. С гвалтом, матерщиной и хохотом они вывалили пьяной толпой из пяти автобусов. Многие из них едва держались на ногах.