Валентин Сарафанов – Талисман для героя (страница 34)

На уши давит грохот взрывов. И пусть вокруг нас рвались не настоящие снаряды, а ширасы, но я всем своим нутром в тот миг почувствовал, как это оно идти в атаку.

Впереди нас поперек поля вспыхивает полоса огня. В прыжке преодолеваем жаркий заслон, ныряем под линию колючей проволоки, ползем под ней по-пластунски, вновь поднимаемся и устремляемся вперед.

Атака удалась на славу. Второго дубля не потребовалось.

Когда вернулись на исходные позиции, нас встретил довольный режиссер и полковник Зверев.

– Я же говорил, что это настоящие орлы! – громогласно зарычал Зверев. – Богатыри!

– Хорошо, очень хорошо, – кивает режиссер. – Товарищи бойцы! Благодарю вас за проявленное мастерство. На сегодня съемки закончены, а завтра мы продолжим.

– Служим Советскому Союзу! – гаркнули мы в ответ на заслуженную похвалу.

– В колонну по четыре становись! – скомандовал Улямаев. – Раавняйсь! Смирно! Шаагом ааарш! Песню запевай!

– Дружно шаг, солдаты! Враг бежит от нас! Нас ведут комбаты! Выполним приказ! – звонко выдал запевала из второго взвода нашей роты Айтжан Асанов.

– Ура! Ура! Стремительно и смело! Мы к победе на пути! Мы за правое дело! С нами Ленин впереди! – вдохновенно подхватил весь строй.

* * *

На следующий день с утра, когда наш взвод перед завтраком подметал площадь перед клубом, к нам заявился сам полковник Зверев.

– Смирно! – завопил Слесарчук.

Все побросали метлы.

– Отставить, – спокойно сказал Зверев и подошел ко мне.

– За мной, Назаров. Поговорить надо.

Я отошел за Зверевым в сторону.

– Тебе задание будет. Знаю, что ты справишься, – уверенно произнес Зверев.

– Готов выполнить любой приказ, – бодро заявил я.

– Готов, значит, – ухмыльнулся Зверев, – Сегодня будут очередные съемки. Мне нужен боец, который прыгнет на движущийся танк со второго этажа дома. Ты должен прыгнуть на танк.

– Зачем? – тупо спросил я.

– Затем, что это эффектно для кадра. Боец прыгает и прикладом автомата имитирует, что он сбивает оптику, затем накрывает плащ-палаткой смотровую щель механика водителя, а потом спрыгивает с танка и бросает в него гранату. Ты это сделаешь.

Я тупо пожал плечами.

– Что жмешься? Кишка тонка? – ехидно спросил Зверев.

– Нет, – мотнул я головой. – Сделаю, но пару раз потренироваться надо. – Одного не могу понять. Зачем прыгать со второго этажа на танк, сбивать оптику, накрывать эти щели-амбразуры, когда можно сразу сверху кумулятивной гранатой этот танк нае.., извините, жахнуть. Не понимаю.

– Не понимаешь? – ухмыльнулся Зверев. – Все очень просто. Фильм делается для зрителя, а зритель должен быть потрясен. Гранату можно кинуть, но не тот эффект будет. А вот когда зритель увидит нашего советского солдата, который самоотверженно, как орел с неба атакует сверху танк, тогда он будет потрясен до глубины души. Надеюсь, ты понял?

– Так точно.

– Ты должен потрясти зрителя.

– Будет сделано, товарищ полковник!

– Молодец! – Зверев хлопнул меня ладонью по плечу, так, что у меня подогнулись ноги. – Готовность после завтрака в восемь тридцать в полной боевой выкладке. Как понял?

– Есть готовность в восемь тридцать в полной боевой выкладке.

– Свободен!

* * *

Бутафорский поселок в виде нескольких малоэтажных домиков вдоль короткой улицы прятался за леском на лужайке по соседству с учебным полем. Это был тренировочный сектор полка для отработки приемов боя в условиях населенных пунктов.

Домики, из старого кирпича и бетона, выглядели, как после мощного артобстрела. Проваленные крыши, с обгорелыми стропилами, пустые глазницы окон, покрытые копотью стены, создавали гнетущую обстановку разрушенного войной поселения. Даже в хорошую солнечную погоду здесь было мрачно.

Сегодня здесь было мрачно вдвойне. Небо нависло тяжелым свинцом туч, и накрапывал мелкий дождь, а над домиками стелились черные дымы от подожженных автомобильных покрышек.

Съемочная группа скрывалась от непогоды в автобусе. Неподалеку от автобуса стоял на изготовке танк ИС-72 «Тайфун» и негромко урчал двигателем.

Полковнику Звереву погода была нипочем. Он мужественно стоял в брезентовом плаще, под пронизывающим, не по-летнему, холодным ветром. Рядом с ним топтался взводный Улямаев и еще несколько офицеров из нашей роты. У кромки леса строем застыли бойцы.

– Готов? – спросил меня Зверев.

Я был готов, но меня не покидало ощущение какой-то незавершенности предстоящей сцены. Я видел в ней несовершенство композиционного решения, как в некой архитектурной конструкции, которая могла бы стать идеальной при условии её должного оформления.

Решение пришло, как молния.

– Что молчишь боец? Или струсил? – спросил Зверев.

– Никак нет, товарищ полковник. Но у меня есть предложение.

– Какое предложение? – насторожился Зверев.

– Надо обогатить сцену.

– Главное не обгадить, – усмехнулся полковник. – Как это?

– Если уж поражать зрителя, так на полную, – решительно заявил я. – Надо чтобы в кадр попало не только уничтожение танка, но и ликвидация экипажа. Танк задымит после моего броска гранаты. Правильно?

– Конечно, задымит, – согласился Зверев. – Там дымовая шашка загорится.

– Этого мало, – мотнул я головой. – А что с экипажем?

– А что с экипажем? – переспросил Зверев.

– Когда у танка подбит двигатель, то экипаж, как правило, остается жив. Правильно?

– Да, жив. Но может быть контужен, но жив, – согласился Зверев. – Ты к чему клонишь, боец?

– К тому, что, как только я брошу гранату, и танк задымит, из него начнет выбираться экипаж. И вот тут в сцену должны включиться еще два бойца. Они вместе со мною вступают в рукопашную схватку с танкистами и побеждают их. Это будет заключительная сцена, ставящая точку в победе над врагом.

– Неплохо, – Зверев снял фуражку и задумчиво почесал затылок.

– И еще, – добавил я. – Перед тем как мне запрыгнуть на танк, он должен выстрелить на ходу. Стреляет само собой холостым, но должен выстрелить обязательно с огнем из дула.

– Зачем? – спросил Зверев.

– Это повышает напряженность момента и показывает мощь боевой машины, которую мне предстоит укротить, – пояснил я.

– Согласен, – кивает Зверев. – Только так и не иначе. Пойду и сообщу режиссеру твою задумку.

– Подождите, товарищ полковник! Предлагаю бойцов экипажа противника все же не уничтожать, а взять живыми. Это будет проявлением гуманизма со стороны советских воинов. Мы ведь за мир? Правда?

– Точно! – соглашается Зверев.

– Если мы за мир, то должны взять экипаж в плен. Ведь вражеские солдаты – это простые люди на гражданке – рабочие и крестьяне. Империалистические силы толкают их на войну. А их ждут дома жены, матери и дети. Мы должны врага взять на исправление, а потом вернуть домой просветленным человеком.

– Правильно, Назаров! Молодец! Мыслишь идеологически верно! Так тому и быть!

Зверев прошел к автобусу и скрылся в нем. Вскоре вышел обратно, а за ним вывалила вся съемочная группа. Режиссер торопливо поспешил ко мне.

– Это вы придумали сцену? – спросил он.

– Киваю.