Валентин Пронин – Искатель, 2006 №6 (страница 32)

Ни одно пятнышко, ни одна волосинка и пылинка не ускользали от его пристального взгляда. Две дощечки на полу были всего лишь на миллиметр выше остальных, и он усек это. Пальцем тронул одну, она пошла свободно вверх, другая — то же самое. Его взору открылась выгребная яма. Тут уж пришлось зажать нос. На стенке, в которую упирались эти дощечки, в самом низу, он разглядел малюсенькую, с рисинку, шляпку гвоздя и крошечный кусочек тонкой проволоки, зацепившейся на ней. Что-то здесь висело, и совсем недавно.

Неужели Двугорбов побывал? То-то он такой неуязвимый. Но для чего тогда вся эта трагикомедия с Сатаной? А может, он узнал совсем недавно? Узнал или его осенило так же, как меня, при слове «уборная»? Значит, он узнал и о существовании Хозяина? Но каким образом? Через Полокову? Но в записях ничего об этом нет. Просто путаница какая-то, ничего не разберешь. Допустим, деньги у него; и если не сгнили, конечно, то он и отсидит за милую душу. Много не дадут, всего-то за подстрекательство к убийству, что еще, кстати, требуется доказать. А если были не деньги, а камешки?

Согнувшись в три погибели, он сунул нос в отверстие и обмер: в щели между досок выгребной ямы под самым полом что-то поблескивало — было темновато, не разглядеть. Руку протянуть оказалось непросто, тем более малейшее сотрясение, и вещица могла кануть в яму. Неизвестно, каким чудом она держалась. Наконец Горшкову удалось нащупать, зацепить предмет, слегка даже дернуть и вытащить на свет Божий. Это оказалась тонкая сережка с бриллиантом, половина ушка была обломлена. Значит, крепко зацепилась, это я, когда дернул, обломил. Умен был Хозяин, нечего сказать, знал, что цены не потеряет. И тайник задумал хитро. Поди, ищи его в выгребной яме.

— Сеня, у меня улов, — шепнул он, входя в дом.

— Ну, бабуся, спасибо за угощение, друг за мной пришел, — поднялся Сеня со стула.

— Заходи еще, милок, душевный ты человек.

— Бабуся, а к вам недавно никто не приходил, ни о чем не спрашивал?

— Да кто ко мне будет ходить. Никого не было…

Нашелся свидетель, видевший машину Двугорбова и его самого возле особняка, во дворе которого жил художник, в ночь, когда было совершено убийство. Парализованная бабка, до глубокой ночи сидящая возле окна, выходящего на улицу, не могла понять, почему мужчина в такой поздний час сидит в машине за рулем. Выходил или нет — не видела, уснула. Опознать не может, лица не видела, оно было закрыто шляпой. Не то, не то, все не то, мучился Горшков. Если бы найти драгоценности… Но где их искать?

И тут Сеня, посланный Горшковым еще раз на дачи для опроса соседей (бабка-то глухая, могла не слышать, если кто-то, не заходя в дом, шастал по участку), принес сногсшибательную новость. Горшков так и подпрыгнул на стуле в неописуемом восторге: вот так номер! Многое стало ясным, выстроилось в ровную, четкую линию, как солдатики на плацу.

— Сенечка, отгул за мой счет и ужин в ресторане. А теперь — на телефон. — И Горшков в нетерпении схватил трубку.

— Павел Петрович, вы ничего не забыли?

Сенцов резко обернулся: за его спиной, дружелюбно улыбаясь, стоял Горшков.

— В чем дело, Жек? Что я должен забыть? — шрам на его лице напрягся.

— А вот эту штучку. — Перед носом Сенцова замаячила сережка с бриллиантом.

Он мгновенно скосил глаза влево, вправо, оценивая обстановку. Увы, он был в кольце своих бывших коллег. Остальные пассажиры аэробуса уже поднялись на борт. И вдруг от них отделилась женская фигура.

— Паша, что случилось?

Это была Марина Нилова.

«Так вот с кем мой бывший коллега собрался в круиз». Взгляд Горшкова потемнел от обиды.

— Успокойся, Марина, это недоразумение.

— Евгений Алексеич, может, вы объясните, по старой дружбе? — сузив глаза в недоброй усмешке, спросила Нилова.

— Всему свое время, Марина Владимировна. Вас никто не задерживает, а с Павлом Петровичем нам нужно кое-что обсудить.

— Паша, мне сдать билет? — спросила Марина.

— Пожалуй, да.

Доллары и бриллианты, зашитые в пояс, были изъяты в присутствии понятых прямо в кабинете начальника аэропорта.

— Однако, — хмыкнул Горшков, разглядывая внушительную кучку сверкающих камней, — неглупо поступили, что избавились от оправ, Павел Петрович. Пригодились вам навыки старшего следователя по уголовным делам.

Когда отъезжали от здания аэропорта, Марина провожала их гневным взглядом. «Да, моя любимая женщина, еще раз не повезло тебе в жизни. Неужели полюбила? Или позарилась на богатство?» — размышлял Горшков по пути в следственный изолятор.

Сенцов показал, что Полокову с кладбища он повез не в клинику, как обещал Горшкову, а сначала к себе домой. Она была сильно возбуждена, ругалась, сыпала проклятьями, стремилась вырваться из квартиры Павла. Тогда он налил полстакана коньяка и насильно заставил ее выпить. И вдруг произошло неожиданное. Она посмотрела на него совершенно ясным, чистым взором здорового человека и проговорила мягко и ласково:

— Вы мне понравились еще тогда, Павел Сенцов. Возможно, поведи вы себя иначе, мы с вами давно были бы где-нибудь на Таити.

— А что нам мешает сейчас воплотить ваши мечты в действительность? — не растерялся он и посмотрел на нее так нежно, как только сумел.

— Я очень богата. На все деньги Хозяин купил золотых изделий с бриллиантами. Я одна знаю тайник. Там такая тонкая проволока на тонком гвоздике…

— Но изделия, вероятно, тяжелы… — Сенцов затаил дыхание.

— Для страховки в стене толстый крюк. Но все равно нужно быть очень осторожным… Вы не оставите меня?

— Ну что вы, Ангелина, дорогая…

— Я чувствую себя здоровой, я не хочу возвращаться в больницу, я устала, этот врач, этот Сатана, они измучили меня… — ее глаза начали закрываться.

— Погодите, постойте, не спите, Ангелина! Где золото? — он тряс ее за плечи — бесполезно, она тяжелела, тогда он влепил пощечину. — Очнись, кретинка!

— Поди ты… дерьмо… в уборную… — И она, уронив голову на грудь, захрапела.

Он от злости и бессилия напился и тоже захрапел на тахте. Ангелина спала долго. Когда проснулась, с ней началась истерика, потом бред, потом прострация. В конце концов ему пришлось на своей машине отвезти ее в клинику и сдать.

Она его уже не узнавала. А у него почему-то застряли в мозгу последние слова: дерьмо… в уборную… Думал, думал и поехал на дачу. Едва сознание не потерял, когда трясущимися руками развернул сначала целлофан, потом какую-то непромокаемую ткань, потом пергамент — и засверкало перед глазами золото с бриллиантами.

— Эх ты, Павел Сенцов, неужели эти побрякушки так ослепили тебя, что про честь и совесть забыл? — сожалея, спросил Горшков.

— Было и это. Но больше — другое. Хочешь верь, хочешь нет, но я полюбил Марину, ведь она как две капли воды, похожа на Ангелину, которую я помнил все эти годы. И мне, как любому мужику, захотелось сделать ее счастливой. Разве она не достойна? А кому достанется богатство, добытое нечестным путем у нечестных людей? Государству? Так оно само — вор мирового масштаба. Слушай, Жек, отпусти меня, а? Оформи явку с повинной, добровольную выдачу… Черт с ними, с бриллиантами, Маришка без меня пропадет, — он смотрел на Горшкова с тоской и надеждой.

Конечно, Горшков мог пойти на служебное преступление ради доброго дела, ради Марины. В конце концов Павел отчасти прав. Он никого не убил, не обокрал. Можно оформить как выдачу клада. Липа, конечно, но при желании… А вот желания у Горшкова как раз и не было. Чего ради он должен помогать человеку, отбившему у него женщину? Правда, они даже не встречались с Мариной. Но могли бы встретиться. Она так на него смотрела… И кто знает, как случилось бы у них!

— Уеду я отсюда к черту на кулички, если Марина согласится. Прости, Жек, так случилось, виноват я перед тобой. Но и она меня любит. С моей-то мордой… — продолжал уговаривать Сенцов. — Честное слово, завтра же исчезну, затеряюсь в просторах нашей необъятной Родины. Ты никогда обо мне не услышишь, клянусь! Жек, ты честный, ты благородный, ты всегда добиваешься торжества справедливости…

Горшков сидел и млел, приятно слышать такие лестные слова от лучшего следователя в их городе. Правда, бывшего. Но и он, Горшков, не ударил в грязь лицом. Кто знает, не займет ли он место Сенцова в сердцах сограждан? Если тот исчезнет из города навсегда? У него не останется тогда соперников. И потом — почему бы действительно не проявить благородство по отношению к товарищу по работе, правда, бывшему.

— Знаешь, Сенцов, в чем-то ты прав. Морально ты преступник, а вот перед законом… Честно говоря, будь я судьей, у меня бы рука не поднялась вынести тебе обвинительный приговор. Но, к сожалению, судьи не позволяют эмоциям довлеть над разумом. Ты, по сути, остался с тем, с чем был. Поверь, деньги не прибавили бы счастья ни тебе, ни ей. Совет вам да любовь, — довольный собой, он протянул Сенцову руку. — Я отпускаю тебя. Распишись вот здесь, я потом отпечатаю текст о добровольной выдаче. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Сенцов, еще не веря в удачу, с чувством пожал протянутую руку.

— Спасибо, друг. До гроба не забуду твой благородный поступок.

— Двугорбов, ваше запирательство бессмысленно, поймите. Любой суд на основании тех фактов, которыми я располагаю, приговорит вас к высшей мере. На вашей совести несколько убийств. Только добровольное признание поможет смягчить вашу участь. Завтра мы начнем эксгумацию трупов, обреем им головы, и я уверен, что эксперт обнаружит на всех убитых в одном и том же месте след укуса осы и даже жало. А место знаете, какое? Верхняя часть затылка, точка, через которую яд мгновенно парализует мозг. Пришлось консультироваться с вашими коллегами. В общем, улик и фактов у меня на двоих таких преступников, как вы, хватит. То, ради чего вы затеяли свою поистине сатанинскую игру, потеряло смысл.