Валентин Пронин – Искатель, 2006 №6 (страница 31)
— О черт! — выругался Горшков. — Это еще что такое? Зачем психиатру осы? Добывал из них яд? Делал лекарства?
— Евгений Алексеич, — робко встрял Сеня. — А если наоборот?
— Что именно? — Горшков посмотрел на него, и вдруг глаза его, как говорится, на лоб полезли.
— Начинял их ядом! — в один голос выкрикнули оба.
— Но как ты додумался, Сеня? — донельзя потрясенный, спросил Горшков.
— Но и вы догадались!
— Твой наводящий вопрос…
— А я вспомнил вдруг, что еще в детстве слышал. У нас в деревне сосед внезапно умер. Так отец как-то рассказал, что только осы могут переносить трупный яд, сами при этом не погибая. Зато ужалив после животное или человека, они тут же погибают вместе со своей жертвой. Такая оса и ужалила соседа.
Тут Горшкова осенило.
— Двугорбов — убийца! Сеня, мы должны пересмотреть все до единой бумажки, если даже и ночь придется провести здесь, но найти записи относительно этих опытов с осами. Я не сомневаюсь, что желаемого результата он добился опытным путем. Тут у него все условия, даже виварий в клинике имеется.
Теперь поиск был целенаправленным, и они могли переговариваться. Сеня, удивленный выводом Горшкова об истинном убийце, не вытерпел и спросил:
— Но каким образом? Ведь и ос могла использовать по его внушению Полокова.
Горшков неожиданно рассмеялся — легко и беспечно.
— Могла — будь она в здравом рассудке. Но мы не можем исключить возможность, что с ее диагнозом в любую минуту она не окажется в прострации или не совершит какое-либо непредсказуемое действие. А представь себе, что орудие убийства — оса, начиненная ядом. Создание, требующее тонкого, деликатного — сверхосторожного! — обращения. Она и для Двугорбова, психически здорового человека, представляла смертельную опасность. Ну-ка, выпусти ее нечаянно из-под контроля, то есть из рук, то есть из этой оригинальной клетки! С осами мог управляться только хозяин, что он и делал.
— Но когда и как?
— Есть у меня одно предположение… — задумчиво обронил Горшков и замолчал, разглядывая какие-то записи на немецком языке в общей тетради. — Слушай, Сеня, а ты по-немецки шпрехаешь?
— Учил в университете.
— Значит, и читать можешь. Посмотри-ка, — он передал напарнику тетрадь.
— Та-ак, — Сеня, пробегая глазами ровные мелкие строчки, перевернул несколько страниц. — Вы были, как всегда, правы, Евгений Алексеич. Это дневниковые, по датам, записи проведения опытов с осами и крысами.
— «Гип-гип, ура! — кричат дикари племени ням-ням, поймав очередного миссионера», — эту шутку Горшков произносил только в минуты наивысшего удовлетворения своей персоной, в смысле своей мозговой деятельностью. — А убийство Двугорбов совершал просто — до гениальности. Он следовал за Полоковой буквально шаг за шагом, возможно, выбирал жертвы заранее, изучал обстановку в течение одного-двух дней. Возможно, он не только психиатр, но и психолог одновременно. Это сходные профессии. После того как она «совершив убийство», а на самом деле лишь усыпив жертву снотворным, не оставляющим в организме следов, уходила, он, будучи наготове, входил и убивал уже по-настоящему. Скажем, прикладывал свою смертоносную осу к голове спящего. Вот откуда паралич мозга, а не сердца, и отсутствие следов укола. Попробуй-ка отыскать точку от осиного жала в волосах! Легче иголку в стогу сена. Это тебе не дыра от иглы.
— А потом?
— Он обгонял Полокову и дожидался на кладбище. Не забывай, у него машина.
— Вы гений, Евгений Алексеич!
— Увы! Это лишь предположения. И пленка, где возможно, записаны беседы Двугорбова с пациенткой, и дневник опытов — все это косвенные улики, а не прямые доказательства. Нужны живые свидетели. Чем больше, тем лучше. Вот теперь-то, Сеня, и начнется наша с тобой кропотливая работа, наши серенькие будни ради праздника Торжества Справедливости. Зови наших понятых!
С большой неохотой, но под напором улик — пленки и дневника Двугорбова, а также новой версии Горшкова о способе убийства — прокурор подписал постановление о продлении срока содержания подозреваемого под стражей в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела с условным названием «Поцелуй смерти».
На пленке была записана только Полокова, ее голос, то четкий, внятный, то глухой, невнятный: отдельные слова, краткие фразы, похожие на ответы. Вероятно, Двугорбов, задавая вопросы, отключал запись. Были фразы, очень напоминающие повторение чужих: я дочь Сатаны, шестого октября — праздник Сатаны и другие.
Все эти фразы присутствовали и на пленке Сенцова. Двугорбов резонно заметил по этому поводу: «Теперь, надеюсь, вам ясно, что это маниакальный бред больного человека?» Насчет записей опытов с осами и крысами ответил коротко: «Да проводил, но ничего не вышло». Действительно, заключения о результате опытов в тетради не было, запись обрывалась. Двугорбов вел себя твердо и уверенно, без малейших признаков растерянности, колебаний или страха. Зато Горшков начал сомневаться, не ищет ли он черную кошку в темной комнате, зная, что там ее нет, но из упрямства предполагая: а вдруг?
Днем верный Сеня, вечером сам Горшков, а в выходные дни — оба вместе, они начинали все сначала, с первого обнаруженного трупа. Теперь, имея в наличии даже двух предполагаемых убийц, они опрашивали с предъявлением фотографий всех жильцов дома — о женщине, мужчине и о «Жигулях» темно-серого цвета, которые могли быть замечены возле дома в промежутке между полуночью и тремя часами ночи. С каждым днем Горшков терял уверенность в своей версии. Как-то он позвонил Сенцову, возможно, хотелось хоть немного дружеского сочувствия. Но — увы! — голос Павла бы холоден и сух.
— Ну, твои проблемы, ты и разбирайся. Я вот увольняюсь, отпуск не дали, а я деньжонок прикопил немного, настроился в круиз по Средиземному морю податься. Говорят, все в отпуск хотят, октябрь — прекрасный месяц. Но я-то — не все! Я уже и насчет путевок договорился.
— Не один едешь? — зачем-то спросил Горшков, хотя ему сильно хотелось грохнуть трубку на рычаг: будто не Павел, а какой-то ублюдок попал на связь.
— Да, есть мечта, может, и неосуществимая.
— Не Ангелина ли? — вдруг с волнением спросил Горшков.
— Ты что, Горшков? С тобой все в порядке? Она же в дурдоме — неизлечимая, да еще и убийца.
— Извини, я думал, ты к ней отнесся по-человечески, ну, может, произойдет чудо.
— Допустим, — голос Павла прозвучал почти враждебно. — А ты бы стал жить с убийцей?
— Видишь ли… — начал было Горшков, но в трубке раздалось: пип-пип-пип.
Не забывал Горшков и о деньгах, о которых говорила Ангелина своей последней жертве — Павлу Сенцову. Конечно, за три года их сто раз могли обнаружить жена Хозяина, его коллеги по бизнесу, при условии что они находились у покойного в квартире или на даче. Вряд ли Хозяин стал бы держать их в убогой комнате своей любовницы, куда могли свободно заходить сотрудники музея даже в отсутствие хозяйки. В квартире, правда, тоже рискованно: жена, дети и… воры. На даче? Ну а как туда забраться, на каком основании? Разве что инкогнито? Знать бы местечко, хотя бы зацепку какую-нибудь…
И не до Марины было Горшкову, а нет-нет да вспоминалась ее милая, обещающая улыбка, ее прощальная фраза: «Значит — до встречи?» Сама не звонит, у нее дома телефона нет, на работу как-то неудобно. Да и с чем он к ней — с пустыми руками? Толчет воду в ступе топчется на месте… Может, и правда послушаться прокурора, отпустить Двугорбова — вся версия вилами на воде писана, признать виновной Ангелину Полокову — и дело с концом? Убитых не оживить, Ангелину не вылечить… Зачем тогда все это: его работа, он сам? Для Торжества Справедливости. Ах, как красиво. Как в кино. Аж противно. Тошно. Зато как прокурор его по головке погладит — и пожалеет, и приласкает, и отгулы даст, лишь бы с плеч долой паскудное дело. Как довольно будет ухмыляться Двугорбов тонкогубым ртом, косо прорезанным над длинным подбородком. Ну уж нет, дудки! Искать, искать! Ах, если бы он признался сам! Что его может заставить? И тут Горшкову пришла в голову идея.
Он едва не наизусть помнил обе пленки. И все же взялся еще раз прокрутить ту, что обнаружил в кабинете Двугорбова. Вдруг резануло слух: в уборной. Каким образом попало в запись это инородное слово? Не туалет — уборная. Сказанное с легкой заминкой. После него: шесть… шесть… шесть… Горшков задумался, не здесь ли кроется ключ к тайне клада, то есть спрятанных денег? Туалет — в квартире, уборная — на даче. Ага, он один такой умный! Уж Двугорбов вытряс бы из нее все, связанное с этим словом. Значит, не то. Но больше ни малейшей зацепки! Кроме этого неуместного слова. Была не была, и Горшков вдвоем с Сеней отправился за город — на дачу Хозяина.
Она принадлежала уже другим людям. В настоящее время они уехали в отпуск, и на даче жила их родственница — полуглухая бабка. Сеня остался в доме — распивать с ней чаи, а Горшков прошел в сад, к уборной. Обошел ее снаружи: будка как будка, мог бы Хозяин и покруче что-нибудь соорудить. Зажав нос, ступил внутрь. Предосторожность оказалась излишней: ожидаемого запаха не было. Витал лишь приятный душок хвойного дезодоранта. Вместо привычного «очка» стоял финский унитаз с крышкой. Ух ты, роскошь какая! Вся будка была деревянная, а внутри — покрытая лаком, пол тоже деревянный, лакированный. Горшков начал профессиональный осмотр помещения — с неизменной лупой.