Валентин Пронин – Искатель, 2006 №6 (страница 13)

— Лих с ними, рискнем, — усмехнулся голос. — Пусть войдут.

— Слушаю, Марина Петровна. Идите, — сказал подобревший охранник. — Дверь открывается автоматически.

Слепаков и женщина вошли в вестибюль, облицованный желтоватым мрамором. За столиком золоченого дерева сидела женщина. Волосы ее были, соответственно названию фирмы, окрашены в золотисто-белокурый цвет, и золотистая блузка с юбкой также соблюдали общий колер. Откуда-то снизу слышались музыка и аплодисменты. Раздавались поощрительные выкрики.

— Мне о вас уже сообщили, — почему-то насмешливо проговорила золотистая женщина.

— Марина Петровна? — осторожно спросила водитель «Жигулей».

— Илляшевская? — уточнил Слепаков, нервничая.

— Совсем нет. Я Люба. Спуститесь по той лесенке. Дальше осторожно, в зале полумрак. Идет представление, за столиками гости. Не побеспокойте их. Скоро закончится первая часть, я отведу вас к шефу.

— Нам к Илляшевской, — напомнил Слепаков, внезапно почувствовав усталость.

— Она и есть шеф.

Слепаков со спутницей проникли в небольшой «камерный» зал. Присели в углу на диванчик, указанный золотистой Любой, которая тут же исчезла. Было жарко. Спутница Слепакова расстегнула пальто и надела свои большие очки. На ярко освещенной сценке, вернее, наклоненной к залу плоской, трапециевидной площадке шел чрезвычайно модный в очень давние времена эстрадный номер — акробатический этюд. Только одно отличие от устаревшего представления замечалось с первого взгляда. Все акробатки, безупречно и атлетически сложенные девушки, были нагие. Музыка доносилась из-за крошечной кулисы. В череде своих «шпагатов», «поддержек» и «пирамид» девушки застывали в таких «критических» позах, что Слепаков, измотанный, потрясенный совершенным преступлением, смущенно крякал, а женщина в больших очках тихонько качала головой.

Зато зал темпераментно взрывался веселым оживлением. За столиками сидели не совсем обычные зрители. В основном, тучные дамы пожилого и среднего возраста. Впрочем, оказалось среди этого холеного мясистого контингента несколько молодых (до тридцати) и к тому же очень костлявых, жилистых, сухопарых. Все были в вечерних шелковых, бархатных, парчовых платьях экстравагантных фасонов, наверно, от самых дорогих кутюрье. Грузные многорядные жемчужные ожерелья, кулоны, диадемы, браслеты и серьги, переливавшиеся острыми искрами драгоценных камней, вещали, конечно, о финансовых возможностях этих женщин, явно ощущавших себя в своей особой среде — как с точки зрения демонстративной роскоши, так и со всех других точек зрения. Небольшие столики между ними ломились от шампанского, хрусталя с грудами фруктов, сладостей и цветов.

Необычность гостей заключалась в эпатирующе размашистых жестах, в капризных выкриках вроде «иди ко мне, моя муфточка, моя курочка…» или «эту беленькую сучку я присмотрела, она моя…». Слепакову казалось, что дамы иногда просто начинали беситься от избытка шампанского и нетрадиционного вожделения.

В конце акробатического этюда некоторые зрительницы, подбегая к эстраде, шлепали и щипали исполнительниц. Неожиданно из-за кулисы вышли, играя на ходу, музыканты. Но прежде того Слепаков заметил среди экстравагантных дам нескольких мужчин в костюмах и фраках, презентабельных бабочках, пышных жабо и с элегантными мужскими прическами. Одна голова, совершенно обритая, сверкала, отражая светильники. Однако по толщине бедер и растопыренным фалдам костюмов, по некой излишней вальяжности и как бы маслянистости при повороте шеи, сдавленной воротничком рубашки, по круглым коленям и относительно маленьким рукам, по унизанным кольцами пальцам с разноцветно- перламутровым маникюром было понятно: в мужских костюмах тоже веселились дамы.

Итак, вышли музыканты: длинная, тонкая как плеть негритянка-саксофонистка в зеленом купальнике, молоденькая рыженькая девица в одних шортах — при активной работе барабанными палочками бюст ее упруго подпрыгивал и приплясывал, как надувные мячи. А затем предстала и Зина, но не та, которую знал Слепаков, а некая чужая, томная и жеманная, в просвечивающем плиссированном платье, утянутом в поясе, с фальшивыми, конечно, бриллиантами, сиявшими в волосах и в ушах. Она играла на синтезаторе, колыша бедрами, поводя плечами, льстиво и сладко улыбаясь.

«Браво, браво! — раздалось из полутемного зала. — Дивно! Изумительно! Прелесть!» Одна особа в мужском костюме (та, что с выбритой головой) встала из-за стола и послала Зине воздушный поцелуй.

Слепакова внутренне потряхивало от омерзения и бешенства.

— Содом… — тихо сказала женщина в очках.

Две девочки лет двенадцати, в накинутых через плечо розовых шарфах, расстелив, укрепили на трапециевидной площадке красное покрытие. На красном выстроились рядами угольно-черные силуэты танцовщиков в лакированных штиблетах и цилиндрах. Одного роста, изящные, эффектные. И начался броский и страстный танец, похожий на тот, который Всеволод Васильевич наблюдал в аргентинском Салоне, только с внешней стороны участники танца казались одинаковыми, как куклы из одного магазина. Танцовщики пятнадцать минут чеканили на красном фоне демонические дивертисменты, синхронно крутились, порхали хищно, змееподобно извивались, одновременно снимали и надевали цилиндры, взмахивали руками и поблескивали лампасами под захлестывающий темп музыки. Наконец при внезапном повороте разом отбросили цилиндры, мгновенно расстегнули на костюмах молнии… Черное упало к их ногам, и в свете вращающихся фиолетовых рефлекторов застыли в экстатической позе юные девушки — совершенно обнаженные. Энтузиазм зрительниц был неистов. Показалось, будто они сами сейчас бросятся отплясывать на эстраде какую-нибудь разнузданную джигу или тяжеловесный канкан. Они закатывались хохотом, визжали, бросали в девушек лентами серпантина.

На сцену вышла прямая как мачта, красивая брюнетка баскетбольного роста, с короткой прической, в расшитом золотыми лилиями рыцарском камзоле, обтягивающих лосинах и сапогах.

— Наши дорогие, очаровательные гостьи! — обратилась брюнетка к зрительницам, преувеличенно вытаращивая накрашенные глаза, оживленно, почти судорожно жестикулируя и до приторного восторга сияя крупными отполированными зубами. — Мы счастливы, что вам понравилась первая часть выступления танцевальной студии феминистского клуба «Золотая лилия». Ждем и в дальнейшем столь же теплого приема по отношению к нашим девушкам. Сейчас антракт. Вы можете пройти во внутренние помещения клуба, насладиться дизайном и личным контактом с любой обитательницей этого дома. — И она ушла в кулису.

За столиками призывно замахали, загалдели. Девушки, кокетливо изгибаясь, сошли с эстрады.

— Пойдемте, — сказала внезапно возникшая золотистая Люба. Незваные гости (Слепаков, женщина в очках) поднялись за ней. Прошли по коридору. Люба стукнула в белую дверь.

— Марина Петровна, к вам. Те самые.

Слепаков и его спутница вошли. Брюнетка сидела в глубоком кресле возле большого стола, заваленного мишурой, странной бутафорией и глянцевыми журналами с бело-розовыми белокурыми «ню». Высоко закинув одну на другую длинные красивые ноги, Илляшевская говорила по мобильному телефону.

— Вы не пожалеете, — смягчая свой густой голос, томно мурлыкала она. — Наши клиентки в восторге. Да просто слюни пускают от удовольствия. Вообще возможны самые разнообразные варианты, если вас интересует сугубо женское общение. Приезжайте, ждем в любое время. Чем могу помочь? (Это уже двум вошедшим. Люба исчезла.)

— Мне нужно срочно поговорить со своей женой Зинаидой Слепаковой. Она у вас играет на…

— Знаю. — И к водительнице «Жигулей»: — А вы?

— Я просто за рулем.

— Я хотел бы забрать из этого… из этой… свою жену, — прибавил Слепаков, чувствуя, как недобрая энергия снова пробуждается в нем, превращаясь в некое агрессивное намерение.

— Значит, так. Мужчина, если вы желаете пообщаться с Зинаидой, пожалуйста. Антракт продлится полчаса. Правда, иногда он затягивается по специфическим причинам. — Высокая брюнетка в камзоле и сапогах криво усмехнулась. — Но отпустить музыканта, озвучивающего действие, не представляется возможным. Она освободится к утру. Если только не заинтересует какую-нибудь из наших гостий. Зина, конечно, уже не молода, но изредка имеет спрос. Как говорится, у каждого свой вкус.

— Что?! — взбеленился Слепаков, сжимая кулаки. — Она здесь играет или…

— Насильно Зину сюда никто не приводил. Она подписала договор. Ей здесь платят хорошие деньги. Пройдите, мужчина, в конец коридора. Там вы ее найдете. А вам предлагаю покинуть помещение, сесть в машину и подождать господина Слепакова. Адьё.

Слепаков в конце коридора приоткрыл низенькую дверцу. В комнатке, больше напоминавшей чулан, тонкая негритянка и рыженькая барабанщица, накинув махровые халаты, курили сигареты и прихлебывали из широких бокалов желтое пойло. Пахло спиртным. Зинаида Гавриловна сидела перед зеркалом на высоком крутящемся круглом стуле и, что-то жуя и одновременно промокая лицо косметической салфеткой, говорила:

— Устала жутко, прямо валюсь с ног. Кто-то держится на барбитурате. Вы, девки, хлещете виски. А что мне прикажете делать? Я не в том возрасте, чтобы… — Ее побледневшее сквозь грим лицо, буквально вылезшие из орбит глаза и раскрытый рот с недоеденным куском выразили ужас. Обе ее коллеги выронили сигареты и поставили бокалы на туалетный столик.