Валентин Пронин – Искатель, 2006 №6 (страница 12)

И вот он совсем один — он, Слепаков Всеволод Васильевич, двойной убийца. Никого. Теперь оставалось уничтожить улики. Слепаков взял в обе руки коробку, присел и с выдохом бросил ее как можно дальше от берега. Послышался сильный всплеск. Потом булькнуло, волны заплескались в соседних усохших камышах, и кто-то хрипло произнес совсем рядом, сокрытый ветвистостью большого куста:

— Ясно, следы преступления скрывает. А может, и ребенка живого выбросили, младенца… Это щас запросто. Серый, а Серый, нужно бы в ментуру сообщить…

Пыхнул и замаячил огонек сигареты во рту говорившего.

— Да нет, вряд ли ребенка, — возразил другой, менее отзывчивый на чужие несчастья. — А в ментуру ходить — самому в нее попасть. Там начнут вытягивать: кто, чего? Зачем сами там находились? Ну, мы же ничего не знаем. Утопил ночью кто-то что-то. А что утопил? И точно посодют за сокрытие улик. Давай бутылку, а то мне не останется.

Не надо говорить о том, что Слепаков через минуту был уже (учитывая его возраст) далеко от неожиданного диспута впотьмах. Приседая, прячась за деревьями, он петлял как вспугнутый зверь. Но путь его был устремлен в определенном направлении. Стараясь обходить световые пятна фонарей, он приблизился к месту, где у моста скромно стояли темненькие «Жигули». За рулем кто-то сидел. Слепаков перевел дух, направился к машине, дернул дверную ручку и, сунув голову внутрь, сказал:

— Спасибо. Я другого от тебя и не ждал.

— Пожалуйста. Куда поедем? — негромко спросил сидевший за рулем.

— По Каширскому шоссе до Барыбино, а там увидим.

— Не близко. И уже час ночи. Ну, садись.

Оглянувшись еще раз и тем следуя своей вновь приобретенной привычке, Слепаков повалился на сиденье рядом с водителем.

— От тебя пахнет спиртным. Ты что, пил?

— И пил в ресторане, и еще разные вещи делал, совершенно жуткие. Я тебе все расскажу позднее.

— Ты очень изменился. Прямо не похож на себя, — сказали ему, и машина медленно тронулась.

Ехали неспешно, не очень уверенно, подчеркнуто правильно, чтобы не привлекать ничьего внимания, особенно представителей милицейского ведомства. Ближе к Каширскому шоссе увидели гонку нескольких лимузинов, мчавшихся один за другим с невероятной маневренностью и скоростью, будто каскадеры на съемках криминального фильма. Через несколько секунд это ночное ралли исчезло, стали слышны хлопки.

— Выстрелы, — поежившись, пробормотал водитель. — Как в телевизоре.

Это был худенький, небольшого роста человек в черном пальто и вязаной шапочке, туго натянутой на голову. При редком свете встречных машин заметны были большие очки и суховатый профиль. К Барыбину стали прибавлять скорость. Затем поехали как значилось в карточке, найденной Слепаковым. Дачный поселок назывался не то Липовая, не то Подлипецкая, что-то похожее.

— Унтер ден Линден, — усмехнулся водитель.

— Что это? — не понял Слепаков.

— Главная улица в Берлине. Переводится: «Под липами». Потом Бранденбургские ворота и Рейхстаг.

— Ты была в Берлине? — спросил Всеволод Васильевич, и стало вполне понятно, что за рулем сидела женщина.

— Давно. По туристической путевке от нашей организации.

Поселок окружала изгородь в русском стиле, с теремками по углам и башнями-луковками. Ворота главного въезда оказались настежь распахнутыми. Около стоял большой широкий мужик в старой дубленке, в шапке с ушами — махал рукой, останавливал. Подошел медленно, как дорожный милиционер.

— Кто такие? — спросил он, когда Слепаков опустил стекло. — Не пропускаем посторонних. Ночь. Куда прёте?

— Нам нужна… Мы к Любе… — вспомнил Слепаков указанное в карточке.

— Все равно нельзя. Кого надо, всех пропустил. — Широкий в дубленке смотрел не на Слепакова, а почему-то в сторону и говорил крайне мрачно.

— Ночь, — повторил он. — Не обязан я.

— Понятно. — Всеволод Васильевич полез во внутренний карман, наткнулся ладонью на стамеску, испугался. Но затем выудил из пиджака сотню и отдал.

— Прямо поедете до конца, — оживился сторож. — Потом налево опять до конца. Кирпичная стена, дом двухэтажный. Там охрана. Вообще-то мужчин не пускают…

— Как так! — удивился Слепаков. — Почему?

— А ну их к растакой-то матери, — еще сильнее обозлился получивший сотню. — Не знаю ничего. Сами разбирайтесь.

Потянуло ветром, холодом, сыростью. Гнусно и печально было на душе у Слепакова.

— Едем, — сказал он. — Там будет видно.

— Ох, Сева, Сева… — вздохнула женщина, трогая с места. — А Дмитрий пришел из армии. Здоров, слава Богу. Тебе неинтересно?

— Ну, почему же… Где служил?

— В специальных войсках. Старший сержант.

— Молодец, одобряю.

Они подъехали к кирпичной стене с подобием бронированного щита вместо ворот. Посигналили. Микрофон откуда-то сверху спросил металлическим голосом робота: «Кто приглашал?»

— Скажи, Илляшевская, — шепнул Слепаков спутнице.

— Илляшевская, — громко повторила женщина за рулем. Что-то звякнуло, заскулило, и бронированный щит, расколовшись на две половины, убрался в стороны. «Жигули» проехали и остановились перед мощенной светлыми плитками небольшой площадью, на которой аккуратно стояли рядком сверкающие при косых лучах граненого фонаря новые иномарки очень престижных фирм.

— Мне оставаться? — Женщина сняла очки и посмотрела с сомнением, с каким-то маленьким страхом не за себя.

— Пожалуй, пошли вместе. Тут что-то мужчин не любят.

Слепаков и его спутница подошли к высокому, декоративному крыльцу кирпичного дома, не похожего на дачу или коттедж, а напоминающего скорее крепость с узкими, зарешеченными окнами-бойницами. Тотчас возник страж в черной коже и черном шлеме-полумаске. Перчатки с раструбом, как у д'Артаньяна. У пояса пристегнуто что-то похожее на пистолет-автомат, только меньших размеров. Страж протянул руку в перчатке жестом запрета.

— Я к Илляшевской, — произнес неуверенно Слепаков; он не знал, кто эта Илляшевская и что вообще следовало бы добавить к этой фамилии.

— Здесь филиал феминистского клуба «Золотая лилия». Мужчинам вход воспрещен, — сердито сказал страж прокуренным голосом тринадцатилетнего подростка.

«Неужто баба?» — подумал Всеволод Васильевич и беспомощно кашлянул.

— Нам нужно срочно увидеть старшую в этом… учреждении, — неожиданно твердо заговорила спутница Слепакова. — Здесь работает жена этого человека. У них в настоящее время возникли серьезные неприятности. Все должно быть выяснено возможно быстрее.

— Жена? — презрительно переспросил страж в черной коже. — А вы кто такая?

— Мы сотрудники… бывшие… — промямлил Слепаков. — Сказали же, моя жена играет здесь в оркестре.

— На чем? Не знаете, на чем играет ваша жена? Ну, фрукт!

— Слушай, дочка, — приходя в отчаянье, взмолился Всеволод Васильевич, — нужно срочно сказать жене. Беда у нас. Ну, войди в положение, хоть ты и… феними…

— Я не феминистка, я частный охранник. Фамилия?

— Моя?

— Вашей жены.

— Слепакова Зинаида Гавриловна.

— Знаю ее. Синтезатор.

— Кто? — не понял Слепаков.

— Играет она на синтезаторе, — вмешалась водитель «Жигулей». — Такой современный инструмент.

Охранник, или (как стало ясно) женщина, переодетая охранником, подошла к стене, открыла какую-то коробочку и нажала кнопку. Через минуту возник уверенный женский голос.

— Это Инга, Марина Петровна, — стал докладывать страж в перчатках с раструбом. — Просятся двое к вам.

— Дамы?

— Одна полустарушка и один пожилой… старик. По виду безобидные.

— Не журналисты? — голос из стены.

— Говорят: нет. И не похожи. Скромные. Пустить?

— Ну, не знаю. Может быть.

— Обыскать?