Валентин Никора – По ту сторону света (страница 5)

Очень хотелось пить.

Что-то тупое упиралось в живот. От этого дышать становилось все труднее. Мне сдавливало нижний край диафрагмы. Если меня все-таки извлекут отсюда, больница уже обеспечена. Ну, ничего, пусть подлатают. Глядишь, стану краше прежнего! А что: шрамы украшают мужчину.

Интересно, сколько времени я здесь нахожусь? Час? День? Сколько еще протяну?

«Эй, вы там, наверху! – мысли крутились в голове как заезженная пластинка. – Ну не топчитесь, как слоны! Поднимусь, ой, поднимусь…»

Да, я непременно выберусь отсюда. Иначе и быть не может…

Так началась кошмарная вереница часов жизни под землей.

Я: то впадал в прострацию, то выныривал из тяжелых снов, и тут же жалел о возвращении в реальность.

Мысли путались. Вспоминалось прошлое. Но какими-то бессвязными обрывками. Очень хотелось жить. Любой ценой!

Время от времени в голове всплывали строчки прочитанных книг. Возникали видения из жизни, плывущие перед глазами кадрами бесконечного фильма. А еще постоянно казалось, будто я повис над собой же, но ничем не могу помочь собственному телу. Мерзкое ощущение.

Время потеряло смысл. Что тут измерять, в ожидании кто до тебя доберется первым: черви или спасатели?

Я чувствовал онемение. Я пытался делать минимальные телодвижения. Сжимая и разжимая кулак, ощущал пульсацию в пальцах, и понимал, что еще поборемся, что победа, непременно, будет за нами!

Потом начали болеть мышцы спины и ног. Тело просило нагрузок. Кто ходил в тренажерные залы, кто поддерживал свое тело в форме, тот прекрасно понимает, о чем я говорю. После долгих и частых тренировок стоит дать себе небольшую передышку, как тело начинает ломить, мышцы просят дозу упражнений. И это продолжается около недели. Проверено. А потом «ломка» сходит на нет.

Значит, с момента последней тренировки прошло более суток. Если учесть, что накануне вечером я подкачивал пресс, то получается, что под землей я уже не менее двенадцати – шестнадцати часов. Но насколько больше – уже не понятно.

Да не хочется и выяснять. Жив – и ладно.

Перед глазами вновь плыли воспоминания.

Вот я еду на велосипеде. Ветер бьет в лицо. Это так здорово ощущать жизнь всем телом! Я взбираюсь на гору и останавливаюсь. Передо мной, у моих ног – целый мир. Моя вселенная!

Город плывет в утреннем тумане. Лента реки извивается, уводит вдаль. Здесь прошло мое детство.

А вот мы уже под обстрелом. Лежим, окопавшись, как кроты, третьи сутки. Ни пожрать нормально, ни в туалет по-человечески не сходить. Голова болит от ожидания. Мы держим позицию и ждем подкрепления. Но, кажется, про нас забыли.

Вчера Серега начал температурить. Сегодня анальгин ему уже не помог. Антибиотиков нет. Любая рана – и инфекция неизбежна. Нам везет, что нет раненых. Чуть высунемся – и нас вгоняют обратно прицельными короткими очередями.

– Темка! – кричат мне слева. – Да останови ты этого придурка!

Я оглядываюсь на Серегу.

О, нет! Он не просто встал, он уже рванулся навстречу врагу. Это горячка. Он не понимает, что делает! И как он смог так беззвучно подняться? Может, хочет, чтобы его убили? Его девушка вышла замуж, но ведь это не конец света!

– Куда?! – я прыгаю вслед беглецу, но не успеваю его перехватить. Меня откидывает трелью автоматов, и пыльные фонтанчики от пуль танцуют подле лица. Вот ведь сволочи: не убивают, играют, как кошка с мышкой. Власть свою показывают. Демонстративно.

Как только я мог прошляпить этот бессмысленный побег?

Серега не пригибается, не мечется. Он явно не в себе. Он бежит, точно танцует. Шило у него в одном месте! Нервный, худой, секунды не может провести спокойно, а теперь еще и болен. Кто знает, какие картины сейчас в его воспаленном мозгу?

И чего он сорвался? Куда? Похоже, у него истерика.

– Ложись! – я увидел, как мелькнул из-за куста блик прицела. Это уже не автоматчик: снайпер. – Ложись, Серега!

Понимаю, что с той стороны был приказ валить наших, если пересекут определенную черту, какую-то их личную границу суверенитета. Предупредительная очередь подле ног Сереги. Убьют, гады, убьют!!!

Чувствую, как взводят курок, как ищут в прицеле Серегу. Все, спасения для него нет!

Выскакиваю из окопа и сам стреляю на проклятый блик; тут же ныряю на дно траншеи, ожидая ответной очереди.

И враг не заставил себя ждать. Сверху сыплется земля и мелкие камни.

Отползаю метра на три и осторожно выглядываю.

Серега лежит в нелепой позе. Похоже, он оглянулся на мой крик, вот так, вполоборота, и упал. Вижу его лицо: на нем застыл удивленный вопрос: «Чего тебе, Тема?»

Все меняется.

Теперь дождь моросит над кладбищем. Я сижу у двух могил. Здесь заготовлено место и для меня, и для сестры. Отец хотел, чтобы мы после смерти могли собраться вместе. Он был семьянином до мозга костей. Его жизнь – это мы, а все остальное – средство для нашего обеспечения. Работа, социальное положение – все оставалось для отца пустым звуком. Он одинаково весело уходил плавать капитаном третьего ранга, а на побывке – работал грузчиком в том же самом порту. С тех пор я невзлюбил море. Оно отнимало отца.

Я смотрю на одинаковые серые надгробья. Стараюсь сдержаться, но слезы накатывают сами. Нет, мне не жаль себя, я смогу прожить без них, я взрослый. Но мне жаль, что мы не вместе, как раньше…

Поднимаю взор к серой пелене неба, в котором нет больше солнца, и молчаливо спрашиваю бога, за что это все?

Ответа нет. Наверное, и не будет.

Лишь дождь порошею сеет в глаза.

И вдруг серое марево туч дало трещину.

Я заворожено смотрю, как в небе появляется свет. Слышу голоса рабочих. Потом крик: «Сюда, здесь кто-то есть. Скорее, возможно, он жив!»

Тучи уходят. Я ощущаю тепло солнца. Я греюсь в его лучах. Я чувствую воздух, пахнущий бензином и пылью. Господи, как хорошо!

Я зажмурился от яркого света прожекторов.

Надо мной склонились люди в белых халатах. Нет, не ангелы. Врачи в повязках. Мне видны только их внимательные глаза. Они ждут моей реакции.

Я шепчу им, что небо раскололось, но не слышу собственного голоса.

– Он приходит в себя! – объявляет один из смотрящих. – Поздравляю, все закончилось хорошо.

Врачи исчезают. Вместо них надо мной снова вспыхивает свет прожекторов. Но при этом нет потолка. Кажется, я плыву в интегральном сне, в загрузочном буфере «Матрицы». Кажется, что я умер, а добрые ангелы переоделись в белые халаты, чтобы не травмировать раньше времени. Глупо, конечно.

Свет давит на глаза. Голова болит. Хочется пить. И спать.

Вспоминаю про левую руку. Боюсь пошевелиться. Лучше пока оставаться в неведении. Может быть, она в гипсе. Не стоит расстраиваться раньше времени.

Дышать трудно. В живот, по-прежнему, что-то давит. Возможно, там меня заштопали. Но думать об этом не хочется.

Раз есть боль, значит, я жив. Жив! И это здорово!!!

Интересно, Яна уже знает, что меня нашли? Поди, никого ко мне пускают. Карантин и все такое. Медицина – дама серьезная, воспитанная на старых, викторианских нравах. Наверное, это правильно.

Насколько, вообще, реальна наша жизнь? Как получается, что все наши желания исполняются? Почему каждого оберегают, предупреждают, и, даже если мы прем на рожон, – нас все равно спасают?

А потом опять привиделся Серега. Из небытия выплыл и Витька с кровоподтеком из маленькой дырочки в голове. Появилась мать с бледным, точно мраморным, неестественно правильным лицом.

Кто видел гибель, тот знает, что мертвые лица становятся иными, нежели при жизни. Их черты заостряются. У каждого человека есть явная или почти незаметная, но асимметрия в лице. Я не помню ни одного человека, у которого левая половина лица была бы калькой с правой. И вот что удивительно: за несколько дней до смерти лица становятся симметричными, пропорциональными и красивыми. Получается, что смерть делает наши тела лучше. Никогда не мог понять, в чем тут загвоздка! Думаю, это изменение вызвано пребыванием в нас души.

Погибшие сбросили личину, как одежду, и отправились выше. А мы остались. И непонятно, кому из нас лучше.

Говорят, на девятый дней после смерти первая оболочка души, умирает и отваливается. На сороковой день – следующая. И так далее. Через год – исчезает последнее защитное поле, освобождая духовное ядро. В общем, душа – это луковица. Кто ее обдирает, тот слезы проливает. Может, поэтому на похоронах и плачут, хотя, вроде бы радоваться должны, типа, отмучился человек, и светло ему теперь на небесах.

Потом приснилась звездная ночь.

Я стоял под огромным куполом неба, задрав голову вверх. Где-то вдалеке ржали лошади. Ближе – стрекотали кузнечики, квакали лягушки, да щелкали птицы на деревьях. Воздух был наполнен прохладой и свежестью.

Меня тронули за плечо.

Я обернулся и увидел отца. Он улыбнулся, снял свою капитанскую фуражку, и сказал:

– Ничего не бойся, сынок.

– Я помню, отец. Не верь, не бойся, не проси.

– Сами придут и сами все дадут.

Облик отца стал туманным. И сквозь него проступило лицо в марлевой повязке: