Валентин Никора – По ту сторону света (страница 10)

– Все, хватит. – замахал я руками. – Ненавижу лекции! Допустим, есть в голове волны, летающие со скоростью света, что дальше?

– Именно так мы тебя вытянули с Земли.

– Колебаниями мозга? – уточнил я. – Вам совсем не нужны мои почки, печень? По ходу, мой труп остался под завалами, а я очутился здесь, как представление о самом себе? Охренеть можно!

Олег Петрович победно улыбнулся:

– Гениально! Обычно к этой мысли заключенные приходят на седьмой день пребывания в Реабилитационном Центре. Глеб, ты меня радуешь!

– Я не Глеб. – напомнил я.

– Конечно, конечно. – согласился Оракул. – Извини, зарапортовался.

Я в замешательстве рассматривал свои руки. Мной манипулировали, мои мысли не просто направляли в нужное русло, их уже гнали, точно стадо баранов. Я был вполне материальным, я никак не мог оказаться представлением о самом себе. Или мог?

Мысли начали путаться. Я почувствовал умственную усталость, словно в голове что-то перегорело.

Меня пытаются сбить с толку, только зачем? К чему все эти цитаты из каких-то там якобы научных работ? Не проще ли было сослаться на какую-нибудь «Матрицу» или «Терминатора»? Современная киноиндустрия любит фантастику и популярно разжевывает самые невероятные теории. Хотя, с другой стороны: людей всегда впечатляют именно даты. Да еще – малознакомые фамилии.

– Устал? – сочувственно посмотрел на меня Олег Петрович. – Да ты ложись. Скоро обход. Официальный. Потом курс реабилитационной терапии. Да и сейчас ты под облучением. Думаю, у тебя скоро жутко заболит голова. Не пугайся. Это твое представление о себе самом борется с истиной. С бывшими заключенными всегда так. Этот инкубационный период может продлиться до трех дней. Боли могут нарастать до потери сознания. В твоем случае это неизбежно. Ты ведь не прошел весь исправительный срок, в твоей памяти затаились неканонические взгляды на мир, но нет во вселенной места более контролируемого Всемирной Конгрегацией Доктрины Веры, чем Реабилитационные Центры.

Я послушно побрел к кровати. А ведь он прав, этот Оракул. У меня, действительно, начинала болеть голова. И боль эта надвигалась как зыбкий туман, медленно, но верно все поглощающий и растворяющий все в себе.

Олег Петрович направился к выходу, как вдруг остановился, точно вспомнив, зачем он, собственно, приходил. Но происходящее казалось тщательно отрепетированным спектаклем.

– Я тут принес тебе кое-что. Почитай на досуге. – Оракул протянул мне тот сверток с бумагами, который все время вертел в руках.

– Что это? Истинная теория относительности?

Оракул удивленно посмотрел на меня:

– У тебя есть еще силы язвить? Постарайся ознакомиться с бумагами так, чтобы их не видели врачи и капитаны Третьего отделения, лады?

– А то что?

– Неужели тебе мало неприятностей?

– Эй, Оракул, а как я могу что-то делать незаметно, если тут в каждом углу светится по камере наблюдения?

– Глеб, то есть, Артем, пока я здесь, наблюдение за нами отключено. Мой статус неприкосновенности – полезная штука. А дальше – крутись сам. Вспоминай все быстрее, Артем, пока не выдал себя собственными обличительными выступлениями, да и не загремел на новый срок. Собственно, как ты ознакомишься с истинным заключением о твоем здоровье – это очередной тест на профессиональную пригодность. Кстати, непременно прочти и официальную версию. Тебе ее вскоре принесут. Но уже потом, после анамнесиса.

– Типа, если я изобличу местных воротил, то меня вернут обратно, на Землю? – я даже слегка обрадовался.

– Слепым маразматиком в инвалидной коляске под теплое крылышко твоей очередной пассии? – Олег Петрович усмехнулся. – Можешь не надеяться. После всего, что ты тут наплел, тебя запихнут в тело домохозяйки непременно с одной извилиной в голове, чтобы попутно воспитать в тебе уважение ко всем людям.

– Сволочь! – крикнул я в сердцах.

– Оракул. – поправил собеседник, поднимая вверх указательный палец. – И убери бумаги! Как только я выйду, ты снова окажешься под прицелом камер. Быстрого анамнесиса тебе, заключенный!

Я торопливо запихал сверток под штаны, выпуская поверху рубаху, как иногда в институте носил тетради с лекциями, и посмотрел на Олега Петровича. Он стоял в дверях и махал мне тем самым свертком, который холодил сейчас мой живот.

Как он это сделал? Это те самые голограммы, идущие из какого-то незаметного приборчика на теле Оракула? Или гипноз? Но камеры наблюдения не обмануть. Значит, в его руках нечто вполне материальное, плотное. Фокусники, блин, иллюзионисты!

Кто я здесь, если ко мне приходят столь странные посетители? Идейный революционер или наемный убийца?

Дверь захлопнулась, но, сколько я ни смотрел на четыре красных огонька, расположенных на потолке, никак не мог понять, включились ли они сейчас, или не выключались вообще.

Возможно, этот Оракул не настоящий, а подослан, чтобы вывести меня на чистую воду, зафиксировав мой преступный сговор с врагами Федерации.

И отчего голова гудит, как чугунная? Инопланетяне опять начали шоковую терапию?

Не успел Третий Оракул покинуть палату, как я почувствовал себя паршиво. Возможно, вместе с камерами отключались какие-то лучи лечения. Другого объяснения не было.

Как бы там ни было, но я проваливался в нарастающую боль, точно в трясину. Она парализовала все тело. И это было необычно и страшно.

Чего они все от меня хотят?

Я лег на спину, запрокинул руки за голову.

Боль не отступала.

Что они на мне испытывают? Извлекают из моей памяти личные воспоминания, чтобы потом тыкать в нос, мол, им все про меня известно?

Шевелиться стало совсем трудно. Мышцы странно немели. Похоже, это даже не облучение, а психотропный газ. Или от боли меня защищало присутствие Оракула? Или кончилось действие наркотиков, которыми накачали меня российской больнице?

Интересно, что такое эта Всемирная Конгрегация? Судя по всему, это карающая организация религиозного толка, что-то вроде нашего ФСБ, только круче.

Они, видите ли, могут меня вернуть на Землю в тело женщины. Слышал я про геев и лесбиянок, но думал, что это болезнь. А оказалось – управляемое наказание, дабы человек мучился, переживал, что не такой, как все, чтобы страдал от несоответствия внешности внутренним стремлениям и потребностям.

Так вот, значит, где я! Перед вратами в царство божье. Здесь меня измерят, взвесят и оценят. Ясно лишь одно: в рай мне вход заказан!

Ну, я им покажу! Наверное…

Перед глазами поплыло розовое марево. Потом послышались шаги. Кто-то ворвался в палату. Зазвучал глухой и раздраженный голос:

– Остановите процесс дознания!

Откуда-то гулко донеслось:

– У меня предписание. Это вам не какой-то там уголовник, а террорист номер один!

– Он – прежде всего амнистированный гражданин! Дайте ему придти в себя, а потом уже тащите в свои застенки!

– Это дело Третьего Отдела Управления Федеральной Безопасности!

– Я – врач! Для меня закон: жизнь человека!

– Ты об этом пожалеешь! Мы тебя через Всемирную Конгрегацию прижучим. Думаешь, управы на тебя не найдем? Да мы вас обоих на Земле сгноим!

– А ну-ка, сворачивайте пеленгатор и убирайтесь из моего Реабилитационного Центра! Это уже оскорбление должностного лица! Между прочим, в Военном Трибунале запись нашего разговора будет без купюр. Мое ведомство подчиняется только Великому Инквизитору и Конклаву.

– Пошли, Игорек, хватит нарываться. Возьмем мы еще этого Глеба с поличным. Они лишь на седьмой день начинают понимать, что с ними происходит. А к вам, генерал-лейтенант, мы придем с предписанием от первого секретаря вашего Великого Инквизитора. Так что мы не прощаемся…

Сквозь красный туман я увидел человеческую ладонь. От нее шло живое тепло. И боль отступила. Но силы покинули меня. Опасность миновала. Я знал это точно.

Съемка скрытой камерой №3

Приходить в себя и видеть незнакомое склоненное лицо, похоже, становится дурной привычкой.

– Как оно, ваше ничего? – заметив мое пробуждение, мужчина жизнерадостно подмигнул.

– Не очень.

– А что так?

– Мне облегчиться бы. Желательно, без камер наблюдения. Это можно устроить?

– Что? – незнакомец искренне засмеялся. Видимо, это был не очередной лазутчик федеральных служб, а нормальный доктор. – Нет, в сортирах мы, отвоевали место для личного пространства. Гарантирую, что из писсуара не высунется всевидящее око. Из палаты – направо, восьмая дверь с характерной табличкой.

Я поднялся на ватные ноги:

– И, это… анамнесис – это воспоминания о моей жизни здесь? – уточнил я.

– Верно.

– А нет ли от этого безобразия каких-нибудь обезболивающих таблеток? Очень уж неприятная процедура.

– Тут у меня руки связаны. Указ Великого Инквизитора. Но если вы впадете в кому, мы непременно чего-нибудь да вколем. Улавливаете? Нам тоже не хочется, чтобы пациенты умирали от болевого шока и портили бы статистику.