Валентин Мзареулов – Красная капелла. Страшный сон гестапо (страница 32)
«Пауль» стал для начинающего агента-разведчика незаменимым наставником: «…Он учил меня фотографировать документы вполне невинные, не используя никакого оборудования, которое могло вызвать подозрения… Позднее, когда я стал иметь дело с реальными документами, Карел дал мне адрес и ключ безопасной квартиры… где я мог работать в течение дня и оставлять фильмы, чтобы они высохли… Обычно Карел привозил большой конверт в часы его посещения как преподавателя русского языка, и я должен был возвратить документы вкупе с изготовленным фильмом утром в месте и во время, которое мы изменяли настолько часто, насколько возможно. Я был проинструктирован, что должен тщательно изучить содержание документов, которые я должен сфотографировать, и при последующих встречах сообщать о тех из них, которые оказались непонятными, и участвовать в уточнениях.
Информация, содержащаяся в документах, была кардинальна и внушительна в количестве и качестве. Большая часть была военной и касалась расположения немецких сил на Восточном фронте, приобретения оружия и его спецификации, вооружения отдельных частей, их местоположения и мест сражений, планирования операций на армейском уровне и комментариев по поводу настроений и характеристик старших командующих. Этот материал мог прибывать из источников, по крайней мере, армейского уровня. Время от времени была информация на политические и экономические темы. Всесторонняя природа данных была удивительна, и я помню одно определённое сообщение в 1944 г. о попытке Карла Вольфа, генерала, командующего всей секретной службой в Италии, установить контакт с британцами и американцами с тем, чтобы обсудить сроки сдачи…
В своей книге о Второй мировой войне Черчилль описывает, как английский посол в Москве сообщил советскому Правительству об этом. Фактически, когда английский посол в Москве делал это сообщение, русские уже знали, благодаря Карелу, точно, что происходило, и максимально использовали для своей политики…
Должным образом я стал фотографом, радистом и личным помощником Карела… Была некоторая гордость, что время от времени он утверждал, что я – единственный, с кем он не имел никаких неприятностей. Его образ жизни был скромен… Трудности работы, а также плохие вести из России, особенно из её оккупированных частей, заставляли его избегать любого вида слабости. Большую часть времени он был серьёзен, и я никогда не узнал, имеет ли он чувство юмора. Наши беседы обычно сосредотачивались на работе, которая должна быть сделана, или на планах относительно будущего».
Подводя итоги работы Ф. Ф. Кругликова на посту руководителя швейцарской резервной резидентуры, автор книги отметил: «Карел создал сеть, которая не была обнаружена… Сеть была маленькой и компактной. Она имела два канала коммуникаций, один – радио и второй, который зависел от фотоснимков. Был отдел фотографии, который, должно быть, состоял в дополнение ко мне, из одного или более запасных фотографов и людей, которые имели дело с процессом микрофотосъёмки. Конечно, было несколько радиооператоров, активных и в запасе, а также несколько шифровальщиков. В дополнение к этому кажется разумным предположение об агентах, ответственных за приобретение и поддержание явочных квартир, доводя общую численность организации до десяти или пятнадцати человек. Я никогда не знал, как сеть финансировалась, Карел объявил свой доход швейцарским властям и жил в Цюрихе соответственно ему. Это было общепринято для беженцев с собственными независимыми финансовыми средствами».
В судьбе разведчика Фёдора Фёдоровича Кругликова было ещё много неожиданных поворотов и славных дел. Но об этом – отдельный разговор.
Лишь в сентябре 1945 года Ф. Ф. Кругликов наконец-то мог ступить на родную российскую землю. По его словам, ему, как и другим вернувшимся «швейцарским и французским нелегалам», предстояло пройти процедуру «чистилища» и в своих подробных отчётах доказывать истинные факты работы своей резидентуры. Как рассказывала мне М. И. Полякова, «считалось, что швейцарская резидентура «провалилась». Шло следствие, искали «грехи» разведчиков». Сейчас поражает эта ситуация времён культа личности: причины «провала» были ясны, руководство понимало, что резидентура «Дора» героически выполнила боевой приказ ценой своего существования. Причём был подготовлен резерв – резидентура «Пауля», также успешно выполнившая поставленные перед ней задачи. И отец знал это не хуже руководства. Однако огромный психологический пресс давил на него в процессе длительных и изматывающих бесед со следователями, выяснявших всё новые подробности и пытавшихся найти противоречия в представленных отчётах. В подсознании постоянно присутствовала мысль, что очередная «беседа» может закончиться арестом. По словам мамы, отец плохо спал и находился в постоянной тревоге. Семилетняя тяжелейшая нелегальная служба за границей и изматывающее многомесячное следствие уже тогда серьёзно подорвали его здоровье.
В феврале 1946 года «изучение отчёта» Ф. Ф. Кругликова наконец благополучно закончилось. Следователи согласились, что он не был причастен к «провалу» Шандора Радо и членов его резидентуры. Получив право на ношение формы майора Красной армии, а также заслуженные ордена Красной Звезды и Красного Знамени, отец стал привыкать к мирной жизни. В мае 1946 года на свет появился мой родной брат Сергей.
Ещё одним серьёзным психологическим испытанием для отца после его возвращения на Родину стало известие о гибели его младшей сестры Лиды, сражавшейся в партизанском подполье на родной Смоленщине[292]. Родительский дом в посёлке на железнодорожной станции Красное (сейчас Краснинского района) сожгли оккупанты. Узнал он и о смерти в мае 1945 года своего отца – Фёдора Гавриловича.
Полковник Ф. Ф. Кругликов, 1950 г.
Ф. Ф. Кругликов вернулся из Швейцарии в возрасте 39 лет, и, вероятно, у руководителей ГРУ было немало планов использования его уникального опыта. В 1947 году он вдруг отпустил бороду, изменившую его облик, а мама спросила, смогу ли я жить и учиться в интернате, если они с отцом надолго уедут в командировку. Моего брата Сергея они планировали взять с собой. Но планы не осуществились. В 1948 году отец выезжал во Францию, в 1949 году – в Китай. Однако затем сказались последствия тяжёлой службы – ему пришлось перенести сложные хирургические операции. Несмотря на удачный исход лечения, работа по специальности стала невозможной. В 1953 году он вышел в отставку в воинском звании полковника.
Ф. Кругликов с сыном Павлом, 1947 г.
Находясь в отставке, отец стал работать в издательстве «Иностранная литература». Его образование позволяло редактировать переведённые книги, относившиеся к авиации, ракетной технике, радиотехнике. Однажды он парой слов обмолвился, что его приглашали на обсуждение операций, планировавшихся с его более молодым соратником, продолжавшим нелегальную работу. Раз он даже сам стал собираться «в командировку», нашёл свои учебные записи времён изучения английского языка и несколько недель усердно занимался…
У могилы Фёдора Фёдоровича и Веры Павловны Кругликовых на московском Митинском кладбище его сыновья Сергей, Павел и внучка Вера, 2007 г.
Ф. Ф. Кругликов скончался осенью 1978 года. Мой брат Сергей, военный переводчик, в это время служил во Вьетнаме и не смог приехать на церемонию прощания. Мы с мамой похоронили отца на Митинском кладбище. А 9 Мая 2015 года мои дочери и внучки с гордостью пронесли портрет своего деда и прадеда по Красной площади в шествии «Бессмертный полк», посвящённом семидесятилетнему юбилею Великой Победы.
Часть IV. Секреты «Большого шефа»
В разведку Л. Треппер пришёл по призванию
Гитлеровская контрразведка называла Леопольда Треппера, выдающегося советского разведчика, «Большим шефом». Треппер в годы Второй мировой войны с помощью своих единомышленников-антифашистов создал разведывательную сеть в Бельгии и Франции. Добываемая разведчиками информация своевременно по радиоканалам передавалась в Москву.
Л. Треппер не был военным человеком, подготовленным для разведывательной работы. Его школой стала жизнь коминтерновца, жизнь революционера, борца за великие гуманистические идеалы.
В своей книге «Большая игра» Л. Треппер так пишет о том, почему он стал разведчиком: «Между гитлеровским молотом и сталинской наковальней вилась маленькая тройка для нас, всё ещё верящих в революцию, и все-таки вопреки всей нашей растерянности и тревоге, вопреки тому, что Советский Союз перестал быть той страной социализма, о котором мы грезили, его необходимо было защищать. Эта очевидность и определила мой выбор. С другой стороны, предложение Берзина (начальник Разведупра Красной Армии) о сотрудничестве с военной разведкой позволяло мне с чистой совестью обеспечить свою безопасность. Польский гражданин, еврей, проживший несколько лет в Палестине, человек, лишившийся родины, журналист, сотрудничавший в еврейской газете… Для НКВД я не мог не быть стократ подозрительным. С этой точки зрения, останься я в СССР, дальнейшая моя судьба была бы предопределена. Она закончилась бы в тюремной камере, в лагере, в лучшем случае меня бы просто расстреляли. И, напротив, борясь далеко от Москвы, находясь в первых рядах антифашистов, я мог продолжать оставаться тем, кем был всегда, – коммунистом, верящим в свои идеалы».