Валентин Логунов – Наблюдатель. Фантастическая правда, или Второе пришествие Христа (страница 4)

– Люцифер, ты получил скверное воспитание в прежней своей кампании. Дерзишь, нетерпелив, не почитаешь старших.

– Но, Меон, – обиженно проворчал Люцифер, – ты мог бы догадаться о том, как я устал. Свет ведь неблизкий. – Он хохотнул. – Все-таки четырнадцать миллиардов лет как разлетаются. Далековато стало добираться.

– Ну, хорошо, устраивайся на своей раскладушке. Только скажи, как работают наши насосы? Не барахлят?

Люцифер оживился:

– Патрон, этот вид не для слабонервных. Перед моими глазами сотни дыр, которые проглатывают все, что поближе. Фейерверк!

Меон усмехнулся:

– Ты мне, автору проекта, советуешь полюбоваться всем этим?

– Я хочу сказать, патрон, что таким зрелищем невозможно налюбоваться.

– Спасибо, друг. Однако следует признать, что наши фейерверки не влияют на общую обстановку. Галактику, хотя бы одну галактику, не говоря уж обо всех, поглотить – вот наша стратегическая задача. Уверен, мы найдем способ собрать все это говно в одну кучу. Собрать и сжечь дотла.

– О, патрон, это был бы фурор!

Меон отключился.

Его никогда не покидал вопрос о том, что случилось в тот миг, когда он впервые осознал свое существование. Огромным усилием воли возвращался к тому мигу, к первым ощущениям. Порой ему казалось, что память вот-вот достигнет дна, упрется в истину, и перед ним полностью, без малейшей утайки, откроется прошлое. Но всякий раз память спотыкалась, уносилась куда-то вбок, и не было никакой возможности ухватиться за ее хвост, удержать. Он хорошо помнил один лишь момент, помнил, как однажды вокруг него разлилась мира, и он переполнился наслаждением; оно не коснулось его лично, оно разлилось вокруг него, он не почувствовал его, а лишь угадал. И еще возникли умиротворяющие звуки, без надрыва и страсти, тихие, убывающие. И тогда его кто-то толкнул в бок, нечаянно, мягко. Гнев и страх обуяли им; он понял, что существовал до этого толчка, до звуков, запахов и наслаждения, существовал, может быть, всегда, в покое, безопасности, кем-то охраняемый, но теперь он не одинок, отныне его ложе разделяет кто-то, от кого исходит опасность. Тревога была настолько гнетущей и яростной, что он впал в глубокий сон. Однако это был уже не прежний сон – безмятежный и вечный, а с перерывами: провалами и неожиданными пробуждениями.

В другой раз он проснулся, потому что кто-то коснулся его лица:

– Ну, что ты спишь и спишь? Скажи, кто ты? Как твое имя?

– А твое?

– Я не уверен, но кто-то меня называл Саваофом. Я слышал музыку и между звуками кто-то шептал: Саваоф, Саваоф…

– Мне никто ничего не шептал. Давным-давно, не помню уж когда, я нащупал на ноге бирку, и на ней значилось слово: меон. Может, это и есть мое имя – Меон.

– Послушай, Меон, мне кажется, с нами что-то не так. Когда ты спал, я ощупал тебя и понял, что мы одинаковые. Ты знаешь, откуда мы взялись? Зачем мы здесь?

– Я не знаю, откуда ты, а я здесь всегда. И мне хорошо, во всяком случае, было хорошо до того, пока ты не появился.

– Разве я сделал тебе что-то плохое, почему ты зол на меня? И как может быть хорошо, если вокруг Тьма?

– Я не хочу тебя обижать, но чувствую, что от тебя идет опасность. А Тьма?.. В Тьме – безопасность, покой, незнание.

Они и еще много раз вели беседы на эту и подобные темы, Меон на правах старшего брата (это звание он сам себе присвоил) нередко поучал Саваофа, сердился, когда тот высказывал неодобрение их жизнью и фактическим заточением в скорлупе. Во время бесед Меон все яснее и определеннее ощущал свое назначение, а именно: охранять и уберегать существующий порядок. «Поглядывай за ним», – предупреждал Меона кто-то во сне.

Тем неожиданнее стала катастрофа.

Картина третья

Это был миг, одна десятимиллионная миллионная, миллионная, миллионная, миллионная, миллионная, миллионная, миллионная доля секунды. Да, столько длился Большой взрыв. Он потряс ложе Меона, вслед за этим Меон ощутил страшный холод: за одну миллисекунду произведенная взрывом материя и антиматерия охладились настолько, что произошла конденсация кварков. Меон, оставшись в эпицентре взрыва, с ужасом наблюдал столкновение кварков с антикварками. Впрочем, в какой-то момент он с радостью подумал, что происходящая аннигиляция приведет к уничтожению всего этого дерьма, что затея братца (а то, что именно он устроил кавардак, он не сомневался) закончится чистым излучением, то есть, исчезновением материи. Но скоро заметил, что абсолютной симметрии между материей и антиматерией нет. Он быстро посчитал: на миллиард пар кварк-антикварк приходится всего лишь один лишний кварк. Один, но этого хватит на миллиарды галактик!

Еще одна надежда возникла у него, когда он обратил внимание на скорость, с которой материя разлеталась от точки взрыва. Достаточно было уменьшить скорость на одну сто-тысяча-миллионную долю, и в последующем произошло бы ее сжатие, возврат к покою и стабильности. А если чуть-чуть ускорить? Он судорожно взялся за подсчеты в надежде, что материя в таком случае рассеется, а стало быть, не возникнет твердь, о которой мечтает брат. Но Саваоф и тут все точно рассчитал. Скорость избрана идеально; она близка к критической и, с одной стороны, исключает сжатие, а с другой, обеспечивает возможность образование звезд, планет. Меон, если бы хотя бы чуть-чуть был расположен к брату, не мог бы не оценить его математических способностей: тот при расчете учел триллионные доли секунды и сантиметры. И это при такой скорости! При таких расстояниях!

Однако, по правде говоря, таланты Саваофа не возбуждали в нем зависти и ревности, Придя в себя после Взрыва, он вскоре понял действие примененных Саваофом законов, и они не стали для него откровением. Это знание было заложено и в нем, оно просто спало. Он был взбешен тем, что Саваоф решился изменить существовавшее состояние мира без совета с ним и без его согласия. Теперь, проснувшись, он долго старался вспомнить сон, очень важный, по его мнению; ему это не сразу удалось, пока не прозвучал то ли шепот, то ли треск удалявшегося существа: «Меон, ты Сын мой и я Мать твоя. Саваоф рожден Отцом, но не Матерью».

Как же случилось, думал он, что в одном и том же доме, под одной крышей оказались два Начала, почему они с Саваофом росли рядом, плечом к плечу, разве у Отца и Матери не хватало пространства, чтобы разделить их и наградить каждого собственностью и свободой?

И был услышан Матерью:

– Это не в моей воле и не в воле отца. Настал момент, когда мир может существовать только в противоречии, только в борьбе. Поэтому все сущее имеет два Начала. И они противоположности, и никогда не сойдутся. Я устала держать Свет в узде, Отец устал стремиться к Свету. И тогда мы пришли к обоюдному согласию передать Мир в ваши руки. Мы же умываем руки.

– Что мне делать? – малодушно прокричал Меон.

– Ты молод и у тебя есть много времени. Постарайся собрать все это в одну точку. Это твое назначение.

– Но ответь, куда ты собралась? Увижу ли и услышу я тебя?

– Куда я собралась? – весело откликнулась она. – На дачу!

Картина четвертая

Люцифер с хрустом потянулся в любимой раскладушке после долгого сна на внешней границе Вселенной. Он открыл глаза и ему предстало необыкновенное зрелище: он несся вместе с миллиардами звезд, комет, песчинок, волн в бездонную пропасть, которая отступала перед нашествием материи; здесь, на чудовищном расстоянии от центра Большого Взрыва, звучало реликтовое его эхо; то в одном конце видимого мира, то в другом вспыхивали новые звезды, иные терялись из виду, потому что вбирали, словно гигантский пылесос, всю ближнюю округу, пожирая, в том числе, и фотоны.

Любуясь от крывшейся картиной, Вельзевул подумал о том, что все-таки Саваоф, этот сентиментальный Творец, придумал и создал не самый худший мир. Он дал жизнь не только материи, но и сонму ангелов, в том числе, и ему, Люциферу. Что хорошего в том, чтобы спать и спать в скорлупе, о которой жалеет Меон? Меон, размышлял Люцифер, не способен на творчество и поиск нового, эгоистичен, а в последнее время все более проникается идеей террора. Это от бессилия, от невозможности противопоставить созиданию Саваофа альтернативу. Кроме разрушения и возвращения к прежнему состоянию у него за душой ничего нет. Да и души нет…

Но почему он, Люцифер, услышал зов Меона и переметнулся к нему? Разве он хочет собственной гибели в топке, к которой стремится Меон? Разве он не видит, как величествен созданный мир? И разве, когда отступает чувство обиды на Саваофа, он не любуется и не восхищается Творением своего бывшего босса?

Люцифер глубоко вздохнул: он давно уже знает ответы на все эти вопросы. В отличие от Михаила, Гавриила и других его бывших друзей, слишком, на его взгляд, смиренных и пугливых, испытывать к ним уважение он не мог. И не хотел. Люцифер вел себя независимо и часто вступал с Саваофом в пререкания. По делу ли, не по делу, но он не упускал случая высказать собственное мнение. Саваоф не препятствовал этому, напротив, поощрял, при этом укорял других своих помощников за недостаток инициативы. Однако приватные беседы, беседы по душам, Саваоф предпочитал вести с Михаилом, Гавриилом, иногда с Серафимом, что возбуждало в Люцифере обиду, ревность, переходящую в злобу. А появление этого «сосунка», Иисуса, растроганное состояние Саваофа, назвавшего его «сыном возлюбленным», так сильно ударило по честолюбию Люцифера, что он, сославшись на усталость, запросился в отпуск. Он никому не сказал, где проведет его. Более того, опасаясь, что за ним станут следить (дошел уже до подобных подозрений), запутывал следы, неожиданно и часто менял места пребывания. Пока не признался сам себе, что ищет контакта с Меоном.