Валентин Лебедев – Цветы полевые (страница 9)

Как-то, подойдя к палаткам, увидел нечто.

Под жарким солнцем второй половины дня на приенисейских, вылизанных водой валунах, в разных позах возлежали мои поднадзорные. Все бы ничего, да были они почти голые, в одних сатиновых, выцветших трусах. Лежали кто на животе, кто на спине, кто на том и на другом сразу и опять, все бы ничего, но белая, с плотницким загаром кожа была покрыта толстым, кровавым, шевелящимся комариным месивом. Все спали здоровым сном крепко выпивших представителей гомо сапиенс. Ну что поделаешь? Сорвались. (Плотницкий загар это не загоревший отпечаток от майки-алкоголички).

Перебесились. Изготовили удочки. Стали ловить рыбу – чебак брал как сумасшедший. Варили уху, вечерами посещали культурную программу северного поселка: ходили в кино, на «танцы». В общем тусовались, доедали последние деньги и ждали приезда отставших участников экспедиции. Игорь положил на меня глаз и посадил за двадцать пятый бескапотный «Вихрь», прикрученный к разбитому транцу заглаженной «Казанки» первого выпуска (без булей).

Понеслось! Бессонные белые ночи, ледяная морось из-под скул, метровые волны, уверенный полет нашего судна с гребня на гребень, упругая сила стерляжьих хребтов, редкий матовый блеск осетровых плащей. Вкус сырой стерляди, нарубленной на крышке бардачка и крепко посоленной крупной солью, вприкуску с ржаным душистым хлебом, испеченным руками жены моего капитана, оставил неизгладимый след в моей памяти.

– Игорь посвятил меня в тонкости приготовление черной икры.

Один мешочек черной икры от одного осетра (небольшого) поместить в жестяную банку из-под томатной пасты, добавить соль крупного помола. Топором или ножом отщепить тонкую лучину от кедрового полена и начать перемешивать ею икру. Постепенно икорная пленка намотается на лучину и в емкости останется чистая икра. Стоит потерпеть полтора – два часа, если вытерпите, и можно подавать к столу.

Предупреждение – знайте меру.

– Сразу вставлю про стерлядь. Берем сырую стерлядку (язык не поворачивается сказать – живую), небольшую, 500—600 грамм, положить на бревно, капот, крышку бардачка хребтом вверх; острым ножом сделать надрезы через 1—2 см поперек хребта до теши согнуть рыбу в подкову, посолить и можно приступать (японское суши отдыхает).

– А ты знаешь, что 35% Земного шара состоит из суши, остальные 65% – саке. Нет? Теперь знай!

Пытался развлекать местную публику песнями под гитару, но имеющий тонкий слух ценитель классики, знаток Хачатуряна («Танец с саблями») моментально подобрал на первой струне моей семи струнки). Пушкина («Евгения Онегина» знал наизусть), Лермонтова, Блока, Цветаевой (Было дружбой – стало службой. Бог с тобою брат мой волк…), наш знаменитый борец Горбатенко как-то заметил вслух, что, мол, пою я хорошие песни, но не хорошим голосом. Я смутился, спрятал гитару до лучших времен.

Наверное, пора вставить бессмертное произведение нашего эрудита Горбатенко. Такие экспромты наш поэт написал на каждого участника экспедиции.

Не за морем-акияном, А в Вербилках – близ Москвы. Жил-был Валя (постоянно). Изнывая от тоски. От таких забот, от скуки, Кто другой давно бы спился, На себя наклал бы руки, А вот Лебедев – женился. Чтоб жену свою проверить И морально закалить, Он решил (хотя б на время) Из Вербилок отвалить. Широка страна родная, И в одном из мест глухих, Бьет он, жалости не зная, Глухарей и глухарих.

Валдис Брандт

О глухарях чуть попозже, а пока… Был он за механика. Надо отдать ему должное – дело свое знал, любил моторы, технику. Был напыщенно горд, независим, упрям и надменен. Еще в Хантах, на базе, где его и подцепили, из трех-четырех брошенных и ржавеющих 51-ых ГАЗонов слепил один, который даже прошел техосмотр, мы возили на нем барахло экспедиции туда-сюда и обратно. Начальство выписало ему премию, и определило в наш отряд. Забегая вперед, скажу, что второй лодочный мотор, 10-ти сильная «Москва», под конец полевого сезона имела внутри половину деревянных деталей, вырезанных ножом, продырявленных раскаленными на костре гвоздями, а в редукторе настроганное хозяйственное мыло.

– Ты представляешь Джека Воробья? Это был он, только в рыжих кучерявых волосах и такой же бороде, лет двадцати восьми.

Василий

Познакомил меня Игорь с охотником Василием. То ли хант, то ли манси, то ли кето – выяснить так и не удалось, почти Улукиткан из книжек кумира Федосеева – наших кровей геодезиста, только современный. Всегда весел, немного пьян, пахнущий парфюмом – настоящий мужчина. Он знал все про охоту и даже больше. На мой вопрос о меткости стрельбы, мол белку в глаз бьешь? – сразу осек – хороший охотник белку в глаз не стреляет, а бьет по кончику носа, чтобы шкурка первосортной проходила. Вот так. Резонно.

Была у него пятилетняя дочка – моя тезка Валюшка. Черноглазое, черноволосое дите природы. Девочка – Маугли. Ее фотография, сделанная, модным тогда отцовским ФЭДом-2, пожелтевшая, с пятнами проявителя, с обтрепанными углами хранится у меня в старых фотографиях.

Жил он в безымянном поселке на противоположном берегу Енисея на речушке Кривой Елогуй (ханты называют его еще Ложный Елогуй). Такие небольшие поселки строили, пытаясь загнать северных людей в несвойственное им жилище, приучая их к колхозной оседлой жизни. Националы с видимым удовольствием принимали от государства небольшие рубленные дома, ставили рядом чумы для себя – в домах с удовольствием поселялись бесчисленные охотничьи собаки. Нужна мне была тогда малокалиберная винтовка – промысловая, легкая, с зауживающимся стволом и расширяющейся в конце пламя гасителем. Так ее мне подарил Василий, за 5,76, ровно за столько, сколько стоила бутылка питьевого спирта. Передача подарка проходила так: Василий вынес из чума винтовку и, сунув ее мне в руки сказал: «Стреляй!». Поискав глазами, во что бы стрельнуть, обнаружил несчетное количество пустой тары, поставил мишень на пень, метрах в 25-и. Поймал серую этикетку на мушку и мягко надавил на спуск. Щелчок, бутылка разлетелась вдребезги. Я, предчувствуя одобрение, посмотрел на Василия. Его лицо было хмурым и не выражало восторга. Сковырнув фольгу с бутылки, плеснул в жестяную банку, причмокнув, выпил. Подобрал с земли пустую бутылку и поставил, нет – положил рядом с осколками моей, горлышком к себе. Достал из кармана брюк желтенький патрон, зарядил винтовку. Целился, не сказать, что долго, но уверенно и спокойно. После выстрела дно бутылки отлетело, пропустив к себе пулю через горлышко. (Не стал уточнять, что горлышко узкое). Что сказать, когда сказать НЕЧЕГО? Потом отдал винтовку мне и попросил прислать ему фото его дочурки. Просьбу его я выполнил. Много интересного наслушался я от него про зверье, про оленей, про рыбу, про природу, про жизнь. Маршрут от мыса Канготово по реке Артюгина, через Рыбные Озера по перевалу до речки Ма-тыль-кы был разобран по косточкам. Спасибо тебе, Василий.

В середине июня, наконец, прибыло начальство. Семен Хасьянов, его помощник, тоже Валентин (развелось, как собак не стрелянных) и радист Василий Белов. В два дня свернулись, запаслись продовольствием: тушенка, сгущенка, сахарный песок, соль, чай, галеты, макароны, крупы и хлеб на первое время, на последующее несколько мешков сухарей, белых и черных. Горючкой – пара двухсотлитровых бочек.

Все. Прощай неопределенность, прощай безделье, прощай цивильная жизнь. Все за работу, за невзгодами, за романтикой, за деньгами наконец.

В устье реки Артюгина нашли точку отсчета – геодезический координатный репер. Привязались и пошли. Семен с прибором, новым, не превзойденным самоустанавливающимся нивелиром CONI 007 c цейсовской оптикой, помощник-записатор с журналом – рядом. Взгляд в окуляр, ловим рейку – отсчет. Отмашка, задняя рейка снимается и переходит в перед. Переходит нивелир. Взгляд вперед, назад, отмашка, задняя рейка вперед. Я таскал рейку. Трехметровая белая линейка с черно-красными делениями. Держать ее надо было по уровню и вверх-ногами правильное ее положение. В нивелир все видится вверх ногами.

Со второй рейкой ходил Женя – брат Семена, начальника. Простой парень, водитель московского автобуса. Уволился с автопарка и приехал за деньгами. Нам с ним начисляли по три пятьдесят за километр. А были очень удачные броски от девяти до четырнадцати километров. Бешеные деньги.

«Жил, не тужил, водил автобус, Но, как-то раз, взглянув на глобус…»

Это про него, про Женю, писал Горбатенко.

Метод выполнения работы был выбран очень оригинальный. Что бы не рубить визирки – шли по реке. Нивелир на одной стороне, рейки на другой. Иногда нивелир ставили прямо в реку. Практически видно, как в поле, за редким исключением приходилось подрубать мешающие видимости ветки. Для этого с каждым реечником ходил рабочий с топором. Ко мне был прикреплен Виктор Милованов.

Милованов

Мужчина со стертым лицом, из бывших. Лет пятидесяти. О себе никогда ничего не рассказывал. Абсолютно лысый. Во рту ни одного зуба. Однако, сухари «грыз» деснами, миску с варевом сдабривал пакетиком черного молотого перца. По слухам, было у него за плечами три ходки на сумму в пятнашку. В меру «синий». Скорее всего не авторитет, но уважаемый. Весь сезон ходил в затертой телогрейке на майку и сатиновых шароварах, заправленных в старые, завернутые по моде кирзачи20. На голове, в комариный период накомарник, в отсутствие комаров – синий берет (не ВДВ). На руках броня от кровососущих – брезентовые зеленые рукавицы. Весь комплект полагающегося рабочим спецодежды: костюм брезентовый, костюм энцефалитный, сапоги болотные, сапоги короткие резиновые были обменяны им сразу по получении на спирт, хлеб и, как не банально, селедку. Зэки ему шестерили. Ходи и оглядывайся.