Валентин Лебедев – Цветы полевые (страница 10)

Во, про комаров и другую живность не забыть. С мая по сентябрь, до первых заморозков, вся голодная нечисть (комары разных размеров, мелкие слепни – спотыкушки, слепни побольше, оводы, пауты) лютовала – слабо сказано, она растаскивала все живое по капелькам, по кусочкам. В воздухе от них стоял туман и гул, вливающийся в звуки тайги недостающими нудящими нотами. Для борьбы с насекомыми нам были выданы накомарники и сорокалитровая фляга с репудином. Эту гадость каждый таскал с собой во фляжке на ремне. Мазали этой маслянистой жидкостью открытые части тела. Удивляться можно стойкости нашей кожи, которая никак не реагировала на него. Стекло часов на второй день покрылось мелкой сеткой трещин. Часы «Ракета» на металлическом браслете, наверное, до сих пор ржавеют на ветке уже не молодой листвянки.

Во время приготовления пищи комары лезли в котел, обжигая крылья падали в варево, покрывая его серым слоем. Поваривший сначала шумовкой выбирал их вместе с пенкой, затем прекращал это бесполезное занятие, все перемешивал – мясо, однако. Тоже самое происходило, когда уху, суп, кашу переливали в миски. Каждый боролся с этим явлением в меру сил, брезгливости и безысходности. Как-то в неудобном месте, стараясь держать рейку по уровню, я задрал лицо вверх, сетка накомарника повисла на выступающем носу. Этого было достаточно, чтобы на нос тут же спикировал крупнейший из паутов. Он моментом перестриг сетку и вгрызся в мякоть. Из глаз потекли слезы, но рейку я не бросил, только успел вскрикнуть:

– Витя!!!

– Вижу, – сказал он. Не спеша стащил брезентовую рукавицу с руки, сложил ее вдвое и рубанул мне по носу. Не знаю дальнейшую судьбу насекомого, но нос и прилегающая к нему территория болели неделю, а нос еще был синим долго.

Мошка проедала кровавые браслеты под резинками рукавов и лютовала даже в морозные дни, чуть стоило пригреть солнышку. Но человек такая тварь, что привыкает ко всему и продолжает работать, работать, работать. (За такие-то деньжищи!)

Работу начинали тогда, когда можно было хоть что-то разглядеть в окуляр нивелира, заканчивали, когда пропадала видимость. Иногда останавливались на день – побаниться, подбить отчеты. Времени хватало и на рыбалку, и на охоту. Еще, когда начинался маршрут, в устье Артюгиной, под мысом Канготово, Игорь закинул нам стерлядки на уху и показал омут. Из темной глубины его удалось поднять штук шесть метровых налимов. Налимья печень, с ладошку, сваренная в эмалированном ведре на костре, с перчиком и лавровым листом-это надо попробовать!

Ставили жерлицы на щуку. Рогатка на палке, толстая веревка, поводок от самодура и чебак грамм на 300. Чебак помер и всплыл в верх брюхом. Его заметили глазастые, горластые халеи и одна из чаек спланировала на трупик рыбки. Я подумал, что вынырнул крокодил и проглотил рыбу вместе с птицей. Рогатка запрыгала и остановилась. Десять минут борьбы и великолепный речной хищник на берегу. Больше никогда не попадались такие.

Окунь, чебак и другая белорыбица не выходила у нас из рациона. В конце июля по староречьям подошла смородина. Ее запах в прелых зарослях распространялся по всей пойме реки. Как-то после трудового дня мы с Семеном пошли полакомиться ею. Поднимешь ветку, гребешь отборную черную ягоду в горсть, другой рукой приподнимешь накомарник и давишь зубами вкуснейшую мякоть. Разбрелись, потерялись, прибалдели.

Метрах в десяти от меня шелохнулись кусты, заметил боковым зрением. Поглощенный очередной порцией ягод, свистнул, думая, что это Семен и нырнул под ветку, тяжелую от перезревших ягод. Что-то произошло в мире – нутром почувствовал, всем своим организмом. Уши уловили недовольное ворчание. Я вскинул голову… Мать моя женщина! Возьми меня обратно! Из кустов смотрел на меня медведь. Мне показалось, что приподнялась сетка накомарника, ног не было, сердце было в горле. Все обошлось. Медведь опустился на лапы и тихо скрылся. Про ружье, что висело на плече, я забыл. Это был первый медведь, которого я встретил. (зоопарк не считается, там звери мертвые).

– Ружье-то, когда в руки взял?

– Не торопи…

– Много чего было! И арбалеты, и луки со стрелами и ножи. Про первую охоту помню и первого глухаря!

Убил я его в восемь лет из ворованной берданки двадцать восьмого калибра. Украл ее у Кольки Шобанова, соседского мальчишки. Украл не насовсем, а только на один раз сходить на охоту. Потом мой отец ее вернул его отцу. С тех пор мы с Колькой стали врагами. С одним заряженным патроном, снаряженным дымным порохом и рубленными гвоздями, я скрадывал рябчиков и случайно увидел черного петуха, клевавшего бруснику. Унял трясучку, прицелился и выстрелил. Глухарь забил крыльями, но взлететь уже не мог. Притащил домой. От отца влетело здорово, но он сам предложил мне снести его к старому охотнику, который умел делать чучела. Старик осмотрел глухаря и сказал, что это очень крупный экземпляр. Показал с десяток своих изделий. С ним мы выбрали для глухаря пластмассовые глаза на проволочках. Велел зайти через неделю. Через семь дней я пришел за своим глухарем. Тимофеич, так звали охотника, меня просто убил, сказав, что у него не было времени и я могу забрать свою добычу. Протухшую птицу я со слезами похоронил в лесу.

С первого класса я зачитывался книжками про индейцев. «Моя жизнь среди индейцев», «С индейцами в Скалистых горах», потом «Ошибка Одинокого Бизона» – эти произведения Джеймса Шульца до сих пор перечитываю, удивляюсь и живу жизнью героев. Естественно, луки, стрелы – атрибут моей школьной жизни, класса до восьмого. Луки делал из комлей молодых рябинок, пробовал клеить из орешника. Лучшие стрелы получались из сухого рогоза. На оперение шли расщепленные куриные перья. Наконечники для стрел точил мне отец. Он был токарем шестого разряда. На огромном токарном станке он работал виртуозно. Из-под резца, окутанного посиневшей стружкой, выходили тонкие блестящие цилиндрики с тупой головкой (целевые) и, с острой головкой, которую я доводил в тисках напильником (охотничьи). Вооружение было классным. Но кроме нескольких белок, ничего стоящего добыть не удавалось, за исключением десятка чужих домашних гусей, добытых за сараями на краю поселка и запеченных в глине на Кушском ручье. Наказание от отца последовало отменное. Я не обижался – за дело.

Классе в шестом сделал арбалет. Выстрогал приклад, лук смастерил из рессор конного катафалка. Получилась настоящее оружие. Сосновые короткие стрелы скалывались по слоям при вхождении наконечника в старую стену сарая. Последняя охота с арбалетом произошла на родной Станционной улице. С заряженным арбалетом наперевес, я следовал по пыльной дороге домой, высматривая зазевавшихся кошек. В воротах дома Шобановых, деревянных, с металлическими кольцами вместо дверных ручек, с кованными щеколдами, покрытых двускатной крышей, приоткрыв калитку и высунув голову, мой враг Колька кричал обидные слова: «Лебедь-гусь, лебедь-гусь!»

Выстрелил навскидку. Колька вскрикнул, калитка захлопнулась и из-под нее показалась одна Колькина нога, обутая в китайскую кеду. Стрела попала в лоб между носом и правым глазом. По счастливой случайности наконечник на стреле оказался не охотничьим.

Офицерский ремень после этого долго мучил мою гордую попу. Ни арбалета, ни луков, я больше не видел. Да и пришло время поджигалок, курковух. Что-то впал я в детство…

Вернемся.

Перед моим отъездом в Ханты, отец подарил мне охотничий нож, сделанный специально для такого случая. Раньше у меня было много разных ножей из продольной пилы, а этот был сделан из немецкого обоюдоострого кинжала, рукоятку которого украшал желтый орел, а лезвие – травленая надпись готикой – «Alles fur Deuchland»21. Все немецкое было удалено, сточена одна грань, выфрезерован желобок, заиграла наборная черно-белая, эбонитовая22 с текстолитом23 ручка, обрамленная усиками из нержавейки и латунным затыльником. Шикарный подарок. Потом, с годами, понял, что лезвие длинновато, а ручка холодная. Метал сыроват. Но тогда это был шедевр. Уже давно пользуюсь простым складничком, которым можно снять шкурку с ондатры и, поправив раза два, освежевать лося.

Закончилась речка Артюгина. Кондовым розовым кедрачом довольно быстро прошли к Рыбным Озерам. По протокам перетащили лодки. Обогнув озера, вышли на безымянную порожистую речушку и стали с нивелировкой спускаться по ней в нужном нам направлении. Чтобы не тащить на себе пожитки, из сухостоя связали плот. Погрузили на него большую часть груза, оставшиеся репера и спустили на воду. Джек Воробей за капитана. с шестом впереди. Горбатенко за рулевым веслом сзади и вперед! По шумным перекатам. Говорливая была речка, вздорная, с резкими поворотами, со стремительными воронками, небольшими плесами, глухими завалами.

Остановились перед большим перекатом, решили сварить чай, поправить топоры, осмыслить дальнейший путь. Запалили костер. Быстро сварганили чай. Крепкий, черный, со слоном, с добавленными молодыми смородиновыми верхушками, сдобренного в достатке сахаром. Нельзя обойтись одной кружкой этого варева. Оторвались! Желудки распухли, надавили на диафрагму, та на легкие, стеснили их. Дышать стало трудно. Дыхание замедлилось. Из сосен потянуло скипидарным духом. Клонило в сон. Было начало сентября, заметно похолодало. Комар не так донимал. В воздухе висела паутина, вода потемнела, небо опрокинулось. Все располагало к анабиозу. Придремали.