Валентин Культенко – После прочтения сжечь (страница 2)

– Нет.

– Мы получили вашу характеристику от коллег и знакомых, и вы не похожи на других пациентов, употребляли чего-нибудь?

– Что? Что я мог употребить!? Зачем вы опросили, – тут он вдруг замолчал.

– Тихо-тихо. Это экспериментальное нововведение. Анализы пока у вас не брали, и мы полностью вам доверяем. Аллергия есть?

– На грецкие орехи и пух, – не желал, причем ни морально, ни физически задавать вопросы, с поникшим, глубоким голосом ответил пациент.

– Я спрашиваю, чтобы выявить, оценить обстановку. Вы не знаете, почему у вас такое состояние. Вы пришли сюда в некотором неадеквате, но иногда ведете себя нормально. Вы когда проходили полное мед. обследование?

Все с вопросом посмотрели на старого (ему было 68 лет) врача, но быстро вернулись в исходную позицию, без какого-либо смешка или озадаченности на лице.

Внезапно пациент заговорил на староарабском, его увели. Было решено давать на первое время успокоительное и средства от галлюцинаций. На следующий день все повторилось опять, и консилиум решил записать его знания языка. Когда все ушли, доктор обратился к ассистенту, первый был озадачен и чем-то расстроен.

Вы знаете, Михаил. Я вам доверяю, вы мне почти как… родственник.

– Ну, Виктор…

– Нет, дослушаете. Мне кажется, этот пациент умрет, помните свое недавнее чувство? Я, может, набожный дурак, но мои предсказания сбывались. Я не желаю ему смерти, но у меня предчувствие ужасного конца.

– Когда он умрет? – с резким интересом, откинув все свои принципы, спросил Михаил.

– Не знаю. Все предрешено, и только, и только судьба знает, когда. Может, его стоит перевести в другую палату для «особых»?

– Давайте не будем, и вы думаете, что умрет?

– Не хотелось бы. Я сторонник постмодернистского субъективизма, и всё субъективно. Стоит задумываться о себе, а иногда о других, хотя они сами о себе позаботятся. И доверься судьбе. Не вы правите миром. Я так считаю. И кстати, тогда не сказал, когда первый раз этого новенького смотрели. Платон или кто, говорили, что человек знает всё о мире до выхода из утробы. Но… в процессе взросления вспоминает об этом. Как всё устроено. Я согласен с греками.

Ассистент не верил во всю религиозную ересь и ответил:

– А вот тех, кого мы лечим, они тоже что-то знают?

– Да, – резко и решительно ответил тот, – но не перенесли, увы.

Они пришли в кабинет Коваля, и воцарилось молчание. Ассистент сидел напротив главного на старом сером диване, последний за дубовым темно-коричневым столом, стул врача был сетчатый. Кабинет был зеленый, шторы закрывали небо, за спиной Коваля два больших темных стеклянных шкафа с кучей папок и книг (своего рода книжная, в перерывах читал), множество простых акварельных картин, а за спиной ассистента был «Девятый вал» Айвазовского, за спиной «шефа» висели еще «Грядет мир» Джона МакНотона и «Вечная Россия» Глазунова.

Оба были мрачные, старик прервал тишину.

– В общем, добавить и снотворное. Давало всегда большой эффект. Надеюсь, после этого бредни пропадут. Родион Павлович прав всё же. Выполняйте.

– Да. Но почему Вы мне это всё сказали: про Платона и прочее? И главное сейчас?

– Да потому что, кроме тебя, мне некому сказать! – мерзко улыбнулся во весь рот с оскалом старый доктор. Михаил вышел озадаченный и напуганный.

Однако особо легче пациенту не стало. Он продолжал говорить на арабском, но не бился в конвульсиях и не кричал, появилась рвота, но это разве что небольшой побочный эффект лекарства, снотворного. Консилиум, как известно, не выдержал, записал на камеру этого полиглота; изредка говорил на русском. На перевод ушло три недели, но когда он был закончен, произошел самый невероятный скандал.

ППредставителям мусульманского мира пришлось признать существование не только Абдула Альхазреда, но и его единственного ученика и последователя Гэймеда (что означало «Таинственный»). А биография последнего была проста: кто он и откуда – неясно, но стал учеником печально известного автора «Некрономикона» (Альхазреда), учитель много что ему поведывал и показал свою силу с величием иных миров. Последователь хотел распространить сие учение, но саудит-мистик был против этого, считая, что человечество само придет к Йог-Сототу или, как и предсказано, боги вернутся, жизнь после их возвращения прежней не будет. Гэймед был одним из ста свидетелей ужасной и, воистину, неописуемой смерти своего наставника. Эта гибель произвела серьезное впечатление: то ли боги так его наказали, и было ли что-нибудь подобное? Впрочем, лишнее доказательство того, что достижения труда ничтожны перед жизнью, точнее концом её. Не зря говорят, жизнь коротка, ибо в любой момент может оборваться.

Но тот не хотел сдаваться. Неофит был амбициозен, горяч, фанатичен и решителен. Однако ученик не сильно превзошел учителя, люди не шли за ним, а инопланетный разум ему лишь покровительствовал. Раса Йит передала ему камень, который помогал увидеть душу, понять, кто человек, а кто лжец и «скорпион». Но Гэймед отказался от него, потом взял и потерял спустя три дня. Надежды на строительство нового мира рухнули. А когда ему было 40 лет, он тоже был сожран невидимой тварью, но уже в пещере, только бедуины слышали его крики и вопль монстра.

Гэймед пошел дальше в области культа Древних богов, постигая быт, историю и ритуалы инопланетных адептов и «чувств и мозга» вселенной тоже. Своего рода продолжение «Аль-Азифа» не вышло, но каким-то образом труды его были растащены, если так можно сказать, другими культистами и дополнены за него.

Современный арабский мир не любит вспоминать о еретиках-язычниках. Но страннее всего то, что кто-то вынес информацию о пациенте в мир, из-за чего конфликт и произошел. К психклинике подключили особое внимание, в том числе и всякие левые пресс-службы. Никогда в жизни ни одного из работников «дома скорби» не было столько интереса.

Дмитрия перевели в одиночную палату, он стал говорить уже на старофранцузском языке и часто говорить о Боге, проводить ритуалы экзорцизма, читать стоя на коленях молитвы. По счастью, питался уже нормально, но спал редко.

«Неужели реинкарнация существует и почему именно он?» – задавался вопросом не только общественность, больница, Федоров, но и Михаил. Спецслужбы тоже подключились и стали мониторить действия больного и тех, кто работал с ним.

Итак, как вы поняли, мир узнал о нашем герое и его загадочной связи с оккультистом, жившим много лет назад в Саудовской Аравии (тогда Арабский Халифат). Никто не мог понять: как такое может быть и есть ли взаимосвязь?

Опрашивали еще и тех, кто лечил, да и сами медики обращались друг к другу с такими вопросами и пациентам, которые пошли на поправку. Виктор говорил, что здесь, может быть, влияние других сил, если это не совпадение и не дурачество.

Сам же Дмитрий вроде и стал вести себя адекватно, но его речи, хотя это были проповеди, пропитанные католицизмом и пропагандой аскетичного образа жизни, кроме того, попытки экзорцизма. Но, по счастью, он был к этому времени в смирительной рубашке, когда приходил в сознание, то говорил: «Что было? Что я говорил?»

Ему пошли навстречу, вызвали священника, чтобы тот изгнал какого-то духа, но герой, когда просил и когда пришел поп, был в адеквате, сеанс ничего не дал. Да и доктор Коваль был зол: «Кто здесь врач, я или поп?! Кто лечит, я или кто?!»

После очередной терапии Фёдорова вели спать, был вечер. Доктора заметили спокойное поведение, он действительно уже не вел себя как раньше, но переводить в общий режим не стали, тем более не давал лечащий врач (Виктор Коваль), что опасается за его жизнь и убедил консилиум в нестабильности поведения, вдруг создаст в палате секту или запугает своими речами остальных.

Итак, героя вели по белому (от яркого света цветочноподобных по форме ламп, лишенных какой-либо красоты и стиля) коридору и привели в его обитель, палату без кровати, окна и такого же света, как в коридоре, стены и пол мягкие. Уложили спать, лёг без каких-либо слов, эмоций и закрыл глаза. Но, полагаю, мудрый, умный, догадливый (может, сентиментальный) и внимательный читатель понял: увиденное им – не сон.

Современная Европа как будто возвращается в Средневековье, «начало» кроется в грязных улицах. Крупный Руан был городом грязным, многолюдным, но жители его в последнее время боялись выходить на улицу по причине из ниоткуда, чуть ли не в буквальном смысле появившегося чудовища, серого, летающего и вообще похожего на уменьшенную копию дракона. Ни днем, ни ночью от этой твари не было покоя, почти что ни неделя, а кого-нибудь съест: старика пьянчужку, охотника, да и любого зверя. Страх поселился во всей Франции, чудовище называли: «Исчадием Ада», «Дьяволом», «Монстром», а то и «Вестником Апокалипсиса».

Но жил в этом городе и священник, на редкость добрый, снисходительный и умный человек. Жил в келье, епископ наш, ему-то, конечно, легко, на улицу почти не выходит, а другим надо по делам идти и смотреть в оба, вдруг «Вестник» нападет, но епископ был не таким, он разделял горе прихожан, но что делать не знал, как победить летающий ужас.

И вот однажды, ложась спать, пришел к нему ангел и сказал:

– Роман, тварь, что держит твою страну, твой город в страхе, не рук Господних, не рук дьявола, но рук Бездны. Возьми опытного охотника, что держат в заточении и хотят казнить, пойди в лес. Начерти, как поймаете гаргулью, крест и приведи в город, убей её, как придут все жители.