Валентин Костылев – Иван Грозный. Том 2 (страница 7)
III
– Так мир, друзья мои, устроен, – рассуждал, ковыряя в носу, дьяк Посольского приказа Колымет. – Кто опасен, того уважаем, шапки скидаем, тому угождаем. Кто беден и учинить беды нам не силен, на того и смотреть лень. А чего на него смотреть, коли на дворе у него петух да курица, а в доме грош да пуговица? И силы никакой в чину его нет.
– Видать, уж самим Богом так установлено, – оживился толмач Алёхин, низенького роста человек, у которого было несоразмерно с туловищем большое лицо и притом почти безбородое. – Обычай таков: сила закон преступает. Возьми Василия Грязного… штоб ему!
– Бывало, Макар гряды копал, а ныне в воеводы попал… Зазнаётся, бес! Што делать! Я бы в конюхи его не взял. А ныне шапку перед ним ломай.
– А я и на двор бы его к себе не пустил. Уйду я с племяшем к Курбскому. Висковатый не препятствует. Не хочу в Москве быть!
– А Кусков, а Малюта?..
– Григорий Лукьяныч хоша думный человек, да башковит и хозяин благочестивый, при своей невиданной лютости, а те ведь – сущая тля!.. Григорий Лукьяныч – неча греха на душу брать – домовит, рассудителен…
– Сволочь! Душегуб! Чего уж тут хвалить?! Кровопивец.
– А Басманов Федька?
– Сукин сын! Содомлянин.
– А его родитель, Алексей?
– Лицемер. Продажная душа.
– А Щелкалов Андрей?
– Бес! Настоящий бес. Всех обманывает: и нашего царя, и чужих королей… Совести нет ни на грош.
– А его брат, Василий?
– Гад ползучий… Прихвостень!
– А князь Афанасий Вяземский?
– Дурак дураком, а важничает. Молодец среди овец.
– А Годунов Борис?
– Не пойму его. Будто лучше их. Молод, зелен – не разберёшь. Опосля увидим. Не похож он на них.
Подьячий Васильев, сидевший до того молча, сказал:
– Полно вам, голуби. Кого осуждаете? Из таких же они, как и мы. Подними нас в звании, и мы нос задерём. На бояр зол я, на вотчинников – вот что! Погорелец я. Скитаюсь, бедный, с женишкою и детишками, по чужим дворам мыкаюсь. Сам-шест, а есть нечего, пить нечего, и платьишком ободрались, и ребятишки мои от скудости бродят по миру и кормятся именем Христовым, а князья да бояре великим яством объедаются, в богачестве отолстевают, и денег у них множество, и землю у иного не обойти, не объездить… Роптать на новых царёвых слуг непристойно нам, таковым же…
Разговорились дьяки по душам, без опаски; в этой горнице Посольской избы сидело только трое дьяков, подьячий и старый татарин сторож, дремавший в углу, около печки, с секирою в руках. Молодежь на войне – старики в ходу стали. Татарин! И по-русски-то говорить не умеет, чего он поймёт. Колымет и за человека-то его не считает, как вообще не считает за людей тех, кто ниже его по службе. Больше того, самый русский народ Колымет поднимает на смех и любит исподтишка посудачить о неустройствах в Московском государстве с приезжими иноземцами, благо знает чужеземные языки.
В этом не сходился он с Алёхиным, наоборот, презиравшим иностранцев, говорившим о них, что-де они своекорыстны, особенно те, что лезут на службу к царю. Алёхин ненавидел немца Штадена, избегал его. Колымет свёл самую тесную дружбу со Штаденом и его друзьями. Одно только его смущало – подозрительная близость Штадена к братьям Грязным. «Впрочем, леший с ним! Всё одно скоро уеду в Юрьев, к Курбскому».
С большой осторожностью, полушёпотом, заговорили дьяки о подготовке кораблей для Керстена Роде. Иван Васильевич ссылается на английскую королеву – она-де не чуждается принимать на службу корсаров. Френсиса Дрейка, закоренелого пирата, она жалует, держит в почёте… Принимает из рук пиратов награбленное ими у испанцев и эфиопов добро… «Разве гишпанские, голанские, польские, немецкие и иные пираты не пользуются поддержкою своих правительств?» Морской разбой стал политическим делом в Европе. Корсары не только грабят встречные суда чужестранцев, но и захватывают чужие земли в тёплых странах и приносят их в дар своим государям. Именитый лорд Томас Кобган со всеми своими сыновьями занимается разбоем, даже королеву не слушает…
Иван Васильевич на днях обратился к посольским дьякам с речью:
– Знает ли кто-нибудь в христианском мире, чтобы русские люди ходили по морям, хватали бы и грабили торговых людей иных стран? И теперь не ради поживы чужим добром принял я атамана Керстена Роде на свою службу, а ради защиты от морской тати своих, русских, торговых людей и гостей иноземных…
Дьяки очень хорошо понимают, в чём тут дело, но поймут ли его, государя, иноземные владыки?
Колымет насмешливо махнул рукой:
– Чего уж оправдываться? Как говорится: «Всякий поп по-своему поёт». Поделом нашего государя Змеем-Горынычем на весь мир огласили… Как-никак с разбойником дружбу свёл, у всех на глазах.
Алёхин покачал головой, сокрушенно вздохнул:
– Дожили! Видел я его… Василий Грязной его словил… Смотреть страшно. И вот наши посудины в море поведёт. И без того немецкие князи на весь мир галдят о «московской опасности», а тут и вовсе на стену полезут. А главное – свои у нас есть мореходы пригожие. Обошлись бы!
– Герцог Георг Иоганн Фельденский из Элькоса уже бил челом своему императору, чтоб пойти войною на царя…
– Того ещё не хватало… Мало у нас ворогов!
– Господь ведает, што будет. Уберусь-ка я с племяшем подобру-поздорову в Юрьев на службу к Курбскому, – вздохнул Колымет.
– А меня в Нарву отсылают, – сказал Алёхин. – И то слава Богу.
– Братцы! Чего уж тут. Вишневецкий, и тот сбежал к королю.
– Тише, тише! – зашикал Алёхин. – Кто-то идёт.
В Посольскую избу вошёл друкарь-печатник Иван Фёдоров. Низко поклонился дьякам. Они не ответили. Колымет подумал: «Тоже царский прихлебатель». Дьяк Алёхин недовольно засопел носом: «Ах ты, сермяжная посконщина». И все втайне пожалели, что выгнать посохом его из избы нельзя – до царя может дойти. А царь только на днях его расхваливал за «Апостола». Бояре его после того на дух не пускают. Что он за человек? За что царь-государь жалует? Книги? «Апостол»! А что в том толку, какая корысть? Не нужны они. Обходились и без них. Дьяки и без фёдоровских книг довольно грамотны. Доход отбивать у переписчиков? Ах пёс!
Колымет не сдержался и крикнул:
– Эй, Змаил, чего спишь?.. Не видишь, чужие лезут.
Татарин встрепенулся, вскочил, ухватился за секиру.
– Ладно… Сиди!.. – махнул рукой Колымет.
Цель была достигнута: печатник смущенно произнёс:
– Прощенья прошу… коли не вовремя.
И низко, до пояса, поклонился.
– К Борису Фёдоровичу Годунову шёл яз… будто их милость изволили в Посольскую избу жаловать?
Колымет, презрительно посмотрев на Ивана Фёдорова, усмехнулся:
– Чего тебе надобно от Бориса Фёдоровича?
– Бить челом осмелился его милости… Заступничества ищу…
Дьяки переглянулись.
– Челобитье? Годунову? Заступничества? – повторил Гусев насмешливо.
– Обижают нас земские приказчики. Хлеба не дают друкарям… да олова… да овса коню…
Дьяки расхохотались.
Иван Фёдоров тяжело вздохнул. Спросил удивлённо:
– Смешон, видать, яз, коли изволите смеяться?
Колымет нахмурился:
– Не туда попал, дяденька! Годуновым тут не место. Шествуй в Земский приказ.
– Был яз и там. Боярин не принял. Дескать, не ко времени, да и худороден яз. К дьяку был послан, а дьяк наказал слуге: недосуг, мол!..
– Больше того говорить нам не о чем. Бог спасет. Иди с миром в свою палату.
Иван Фёдоров поклонился и при общем молчании вышел вон из Посольской избы.
Дьяки самодовольно переглянулись. Им было приятно видеть унижение человека, обласканного царём.
После его ухода Колымет сказал надменно:
– Возомнил друкарь о себе не по чину… Подумаешь – «Апостол»! Все полезли к царю. Неразборчив стал Иван Васильевич. Охрабрил холопьев.
– Да ладно. Бог с ними! Стало быть, надоели царю старые слуги.