Валентин Костылев – Иван Грозный. Том 2 (страница 9)
– Им и не надо. Они и без того сильнее всех на море. Кому то неведомо?
На рейде ещё стоял английский корабль с парусами из пурпурной материи, расшитой золотом. На некоторых кораблях, приходивших в нарвскую гавань, красовались паруса с изображениями тритонов, наяд, сирен, а на купеческих судах паруса были украшены изображениями Богоматери, ликов святых…
Шум корабельных передвижек, сопровождавшихся криками, лязганьем цепей, грохотом выгружаемых ящиков, бочек, и необычайная, красочная пестрота корабельных украшений – всё это наполняло Керстена Роде и толпу окружавших его мореходов радостным ожиданием торжественной минуты собственного отплытия в море.
Наконец-то! Наконец-то опять в море. Чайки. Пускай хмурится небо – пустяки! Керстен знает цену этим облакам. Смелые морские предприятия – его мечта.
Ему известны похождения и Христобиля Колоны[4], и Кортеца, и Васко де Гамы. Он до сих пор завидует французу Жану де Лари, проникнувшему через океан в сказочную страну, именуемую Бразилией, Жаку Кортье – открывшему Канаду. Керстен Роде от всей своей морской души преклоняется перед гением Фердинанда Магеллана, совершившего чудесное путешествие вокруг света. Однажды ему самому представился случай плыть с первыми колонистами-протестантами во Флориду, но… его не пустило датское правительство, проще сказать: в это время он попал в тюрьму за ограбление одного ганзейского корабля.
Он теперь может считать себя в ряду бывших пиратов, находящихся ныне на службе у Англии, Испании и других правительств. К именам Кабота, Ролейя, Дрейка, Дэвиса, Фробишера можно добавить и его имя – Роде!
Будущее покажет, что и он, Керстен Роде, способен на добрые дела. С русскими людьми можно ладить. Два корабля поведут холмогорские люди. Смельчаки! В Ледовом океане не плошали, водили суда. Он, Керстен Роде, полюбил московских людей.
С гордостью обвёл Керстен Роде взглядом вверенные его командованию московские суда. Под его присмотром закончилась постройка новых и починка купленных у иноземных купцов кораблей. Он сам следил, чтобы корпуса были хорошо проконопачены, просмолены, чтобы были устроены удобные каюты и плотно слажен палубный настил. На кораблях теперь новые из русского леса мачты. Ванты, соединяющие мачты с бортами судов, натянуты тоже новые, лучшего качества, привезённые из Холмогор.
Русскому такелажу, пожалуй, позавидуют самые прославленные мореходы Запада. Этого мнения твёрдо придерживался Керстен Роде и гордился тем, что он в полной мере снабжён такой драгоценною для моряка оснасткою кораблей.
А холмогорские кормчие и матросы не хуже датчан; пушкарей же с их лёгкими, убоистыми пушками Керстен считал выше европейских.
Любуясь своими кораблями и раздумывая обо всём этом, он не замечал, что за ним с любопытством следят московские и новгородские купцы, приготовившиеся плыть со своими товарами за море…
Коробейников Трифон по молодости лет глядел на этого длинного чужеземца с некоторым страхом. Нечего греха таить – не особенно-то он доверял его человеческому естеству. Мучили сомненья: уже не переодетая ли то нечистая сила? На всякий случай Трифон норовил быть поближе к старикам. Это не мешало, однако, ему размышлять о том, как бы сбыть по сходной цене там, за морем, беличьи меха: дело тут, понятно, не в том, кто поведёт корабли, а в прибыли. Товар звания не спрашивает, а купецкая мошна и подавно. Чорт с ним, кто бы он ни был! Впрочем, держаться от него поодаль нелишне.
– Ты чего задумался? – хлопнул по плечу вздрогнувшего от неожиданности Коробейникова седовласый, высокого роста гость Иван Тимофеев.
– О батюшке и матушке тоскую… На кого их покинул!
– Вот уж подлинно: сова о сове, а всяк о себе, – насмешливо фыркнул Тимофеев. – А я так думаю: есть товар, есть хлеб – остальное Господь Бог продаст… Он к торговым людям милостив… Вот Стёпа Твердиков плавал в Антропь, разжился в дацкой земле и брюшко отпустил… Чай, не от «нету» люди толстеют!
– Любо слушать твои мудрые речи, Иван Иванович, – смиренно произнёс Трифон, нагнувшись и смахнув ладонью пыль со своих новых сапог. Сам про себя подумал: «Знать бы, почём он-то свои меха беличьи ценить будет?»
Иван Тимофеев вздохнул, почесал, закусив губы, под бородою и спросил как бы невзначай:
– Триша, соколик… ты того… как его?.. Што за меха-то беличьи спросишь?
Коробейников с удивлением посмотрел на старика.
– Новое, как сказать, дело-то… непривычное… Батюшка и матушка и завовси не хотели пущать меня. В окияне-де змей такой водится, што все корабли проглатывает. У него семь голов. Семь кораблей может слопать. Прозывают его «гидра чудовищная». Батюшка и матушка Богу молились всю ночь, штоб с гидрою я не повстречался. Батюшка и матушка… А, промежду прочим, што там за человек стоит, чуден больно и ростом с колокольню?
– Будто не знаешь? – хитро улыбнулся Тимофеев, подумав: «Не говорит цену, лукавит».
– Истинный Христос, не ведаю!..
– Атаман наш… Голова. Куда поведет корабли, туда мы и поплывем. Всё в его власти…
– Полно, други! Не куда он погонит, а куда царь приказал ему идти. Всё в царёвой воле, – вмешался в разговор купец Твердиков. – И все мы его приказ исполняем.
– Вона што, – разинул рот, сделав удивленное лицо, Коробейников.
Будто и на самом деле не знает, что всему делу царь – голова. Так отцом приучен был – всему удивляться и обо всём всех спрашивать, показывая вид незнающего.
– А мне один немец – торговый человек – сказывал, будто в окиянах водятся морские монахи[5]… Тело в чепце, а на голове камилавка, – продолжал он, обратившись к Тимофееву.
– Стало быть, там у них, на морском дне, монастыри, што ли?
– Стало быть, так!.. Об этом немец мне ничего не сказывал.
– Чай, и там бабий монастырь в отдельности?
– Ты судишь, как у нас… Мол, царь Иван Васильевич отделил чернецов от черничек в монастырях, значит, и там так же… У морского царя, чай, свои порядки… Чудак!
– Плачут у нас инокини… Бог с ними. Скушно будто стало от разделения.
Иван Тимофеев с бедовой усмешкой посмотрел на парня.
– Ты не утешать ли их туда ходил?
– Не! – покраснел Коробейников. – По меховому делу.
– Ну, ну!.. Молодой квас во всякой твари играет! – добродушно похлопал парня по плечу Тимофеев. – А ты всё же хитёр, любого седовласого купца за пояс заткнешь.
– Бог с вами, Иван Иванович. Батюшка с матушкой…
– Буде. Наладил не к делу: «батюшка с матушкой» … Всуе родителев не поминай – грешно.
Тимофеев, убедившись, что от Коробейникова толку не добьёшься, пошёл к толпе торговых людей, сидевших на бревне близ кабака.
Коробейников облегченно вздохнул.
«Торг дружбы не любит», – вспомнил он слова своего отца…
– Не променяю я Студёное море на сию немецкую лужу. Простору мало… – размахивая рукой, горячился старец Фёдор Погорелов, ходивший на своём суденышке вдоль всего Кольского побережья. Он уже побывал и в Норвегии, и в Швеции, а в Холмогорах совершил несколько крупных сделок с англичанами. – Ни снежные бури, ни льды не мешают нам великую торговлю учинять по вся места. Коли не верите, спросите вон Кирилку Беспрозванного либо Ерофейку Окуня… Они наши корабли водили.
Сидевшие рядом с ним купцы угрюмо молчали.
– Кабы не воля на то батюшки-государя, никуда бы я со своих местов и не тронулся. От добра добра не ищут.
– То-то и оно!.. Государь наш батюшка ласков к нам, щедр и милостив… Хочешь не хочешь, а надо плыть, дабы не разгневался.
– Вот и я говорю. Торговый царь, справедливый… Не себя для, так-то… О нас печется… Не ропща я говорю, а так. Уж больно к Студёному морю привык. Нельзя и Западное море забывать…Теперь у нас вона какая защита… Пушкари… стрельцы.
– Знамо этак! Худая та птица, што своё гнездо марает.
Тимофеев вмешался в разговор, желая вызывать собратьев по торговле на откровенную беседу.
– Всё это ладно, так, люди добрые… Одначе ближняя-то соломка лучше дальнего сенца. Студёный торг мы знаем, а вот как там-то, куда плывем? Почём там ты спросишь, Фёдор Игнатьевич, за беличий мех-то?
Погорелов поморщился, ответил не сразу, да и то будто бы у него слова клещами из горла тащили:
– Не о мехах моя душа… болит. Оставил я бабушку свою дома, как есть в слезах, в тревоге горестной… Ах, Иван Иванович, вот времечко-то прикатило!
Курносый, весёлый Степан Твердиков вскочил со своего места, сказал громко:
– Полноте, други! Чего тут горевать? Князья в платье, и бояре в платье – будет платье и на нашей братье. Вон, гляди, куды Строгановы стрельнули. В свои люди к царю залезли. Превыше леса стоячего. А цену спросим, какую нужно. Што о том прежде времени языки чесать. Своё возьмем. Не на том, так на другом.
На набережную из Таможенной избы вышел дьяк Посольского приказа Фёдор Писемский, а с ним его друг дьяк Пётр Совин. Попросили торговых людей стать по старшинству в ряд. Засуетились купцы. С самого правого края, опираясь на посох, стоял Фёдор Погорелов, рядом с ним – Иван Тимофеев, за ним Софрон Поспелов, новгородский гость, рядом Тимофей Смывалов, затем Степан Твердиков, черноглазый детина Юрий Грек, Василий Поздняков и многие другие. Последним – Коробейников.
Писемский внимательно осмотрел купцов: так ли одеты – не приключилось бы какого сраму Московскому государству. Явившемуся в чёрной чуйке Смывалову он велел переодеться у него, а чуйку брать не велел, «штоб не соромить московских людей». Валенки тоже велел оставить в Нарве. «Ни к чему они. Там тепло». Писемский бывал в Англии, хорошо знал тамошнюю жизнь.