Валентин Денисов – Фронтовой дневник княжны-попаданки (страница 22)
— А я должна быть с этим согласна?! — такое заявление окончательно выводит меня из равновесия. — Каким это способом, скажите мне, я позволила вам думать о подобном?
— Анастасия Павловна, вы девушка свободная, красивая и согласились пойти вместе со мной гулять. Разве этого недостаточно, чтобы сделать такие выводы?
— Разве достаточно? — только мой статус княжны и чужое время сдерживает меня от того, чтобы зарядить этому наглецу хорошую пощечину.
— Извольте, — негодует он. — Я человек южный и я привык к тому, что если женщина согласилась…
— Вот если вы привыкли к такому у себя в Турции, — обрываю я его глупые разъяснения, — так и возвращайтесь туда, чтобы так жить. А у нас, в Российской империи, извольте жить так, как нами и заведено.
— И все же ваше недовольство кажется мне излишним, Анастасия Павловна, — по всей видимости осознав свою ошибку, Кадир смягчается и снова начинает говорить мягко и с легким придыханием. — Я видел сегодня ночью, как тепло вы на меня смотрели. Я видел нежность в ваших красивых бездонных глазах. И я не могу ни на мгновение усомниться, что это любовь, которая зародилась между нами и уже никогда не сможет умереть.
— А я вижу наглого мужчину, который своими красивыми словами решил украсть мое сердце! — фыркаю я.
С такой наглостью я, конечно, столкнуться была не готова. Я знала, что Кадир напорист, неуклонен. Но что он так нагл и неуступчив, я не думала.
— Не понимаю, что мешает вам оставаться со мной, Анастасия Павловна? — продолжает он свое. — Мы ведь можем оказаться прекрасной парой! Наши дети…
— Ах, вы еще и детей наших себе напридумывали? — его заявление окончательно выводит меня из себя. — А знаете, что? Я не могу быть с вами ни при каких обстоятельствах! — бросаю я. — Я люблю другого и собираюсь связать свою жизнь только с ним!
Конечно же мои слова звучат слишком громко. Я не уверена, что князь Тукачев именно тот, с кем мне хотелось бы прожить до конца своих дней. Это мне только предстоит узнать. Но в любом случае он лучше, чем наглец Кадир.
— И кто же ваш избранник, Анастасия Павловна? — хмыкает мужчина, гордо задрав нос. — Уж не этот ли глупец, Тукачев?
— Глупец? — понимаю, что они знакомы, но не понимаю, за что Владимир Георгиевич заслужил быть названным таковым. — Почему вы назвали его глупцом?
— А кто он, если не глупец? Стоило мне только заявить, что вы — моя женщина, как тот тут же вызвался идти в наступление. В горы. Туда, где каждое мгновение кто-то издает свой последний вздох…
— Значит это вы ему сказали о нас? — я и прежде догадывалась о подобном, но теперь убеждаюсь в этом окончательно. — Постойте, но ведь Владимир Георгиевич похолодел ко мне еще до нашей прогулки. Более того, тогда мы даже не договаривались с вами погулять…
— Это все не имеет значения, — отмахивается Кадир. — Когда я увидел вас, сошедшей с плота, уже тогда я решил, что всеми способами добьюсь вашей любви. И я не намерен отступать. Несмотря ни на что!
— Ах вы, мерзавец! — бросаю в сердцах и хочу уже уйти. Но Кадир хватает меня за руку:
— Постойте, Анастасия Павловна! — рычит он как-то по-звериному. — Зачем он вам нужен? Зачем вам связывать свою жизнь с неудачником. Тем более, что он вскоре навсегда останется лежать среди холодных камней.
— Нет, Кадир, это вы неудачник, раз таким подлым способом пытаетесь добиться моего расположения, — вырываю руку и смотрю на него с вызовом. — Я никогда не полюблю такого, как вы! Слышите? Никогда!
Отворачиваюсь и бегу прочь, к госпиталю. Боюсь, что Кадир захочет меня остановить, но обернувшись через какое-то время, вижу, что он по-прежнему стоит на месте и смотрит мне вслед.
Но в то, что он принял мои слова, согласился меня отпустить, я сомневаюсь.
От произошедшего невероятно грустно и больно. Я не могла и подумать, что в новой жизни сразу столкнусь с подлостью и предательством. Надеялась, что достаточно будет убийства несчастной княгини, которое позволило мне попасть в это тело.
Но все идет как нельзя хуже.
Мерзавец Кадир воспользовался моей доверчивостью. Он заявил на меня свои права, объявил меня своей собственностью! Но хуже всего, что из-за его лжи тот, кто мне по-настоящему дорог, теперь может умереть.
И хуже всего, что я не имею ни малейшего представления, где я теперь могу его найти.
Глава 35 В поисках информации
До госпиталя дохожу в растрепанных чувствах. В голове куча мыслей смешались воедино и совершенно ничего не получается понять. Кажется, будто все мысли ведут меня куда-то, к чему-то, но к чему и куда я не вижу. У меня не выходит сформулировать хотя бы одну из них.
Ночь дала о себе знать. Приятная прогулка с Кадиром обернулась не только разоблачением сестры Аглаи, проявившей к дневнику княгини Стырской ненужный интерес, но и разоблачением самого Кадира.
Это ж надо, взять и заявить на меня права, даже не спросив, что я об этом думаю. И ладно, просто заявить. Ведь из-за поступка турка теперь совершенно ни в чем не повинный человек бросается под пули. Более того, под пули бросается дорогой для меня человек. Ведь несмотря на наше непродолжительное знакомство, князь Тукачев стал мне очень близок. И я не хотела бы терять его, особенно таким нелепым образом.
— Мерзавец! — в сердцах бросаю я, входя на этаж, выделенный под операционную. — Это ж надо, быть таким мерзавцем!
— Что же это вы, Анастасия Павловна, с самого утра да бранитесь? — на этаже сразу натыкаюсь на Серафима Степановича.
Врач выглядит куда более хмурым, чем обычно. Будто что-то произошло.
— Простите, Серафим Степанович, — от такой неловкой встречи даже смущаюсь. — Но ведь если человек мерзавец, имею я право так о нем говорить?
— Коли мерзавец, так точно имеете, — несколько натужено улыбается врач. — Да вот только кто же с самого утра посмел вас обидеть?
— Есть тут один… — отвечаю уклончиво. Не хочу, рассказывать всей правды. Ни к чему всем об этом знать.
— Ну, коли дело о мужчине идет, так я сразу вас предупреждал, что от Кадира вашего подальше держаться нужно, — хмурится Серафим Степанович. — Вот только знаю я, что от человека такого сколько в стороне не держись, а все равно в омут втянет.
— И точно, втянул, — опускаю взгляд, понимая, что на самом деле не должна была с Кадиром общаться и даже близко к себе подпускать.
— Ну да что уж теперь, — вздыхает врач. — Ступайте делом заниматься. А там глядишь, и само все образумится.
— Не образуется, Серафим Степанович. Не образуется, миленький вы мой, — от его слов меня охватывают эмоции. Я ведь знаю, что Владимир Георгиевич сам от боя не откажется. А вернется ли он с него — большой вопрос. — Скажите мне, Серафим Степанович, слышали ли вы что-нибудь о сражении в горах? Слышали ли что-нибудь о наступлении?
— Слышал, будь оно не ладно, — сплевывает он. Значит именно от этого и настроение у него такое. — Осень уже и там снег то и дело сыплет. А они знай, вперед идут.
— Значит правда, что на смерть подписался, — екает у меня в груди от его слов.
— А вы, голубушка, о князе своем печалитесь? — тут же догадывается Серафим Степанович. — Так вот знайте, князьям белая смерть не грозит, не велено им по окопам сидеть. А пуля — дура, она может в кого угодно прилететь. Тут все мы под Богом ходим. Коли судьба вашему князю живым вернуться, знай, что вернется. А коли полечь должен…
— Так не должен ведь он в бой-то идти! Из-за меня это все! — слезы сами собой наворачиваются на глазах. Прежде я о такой романтике и мечтать не могла, а сейчас мечтаю, чтобы и вовсе ее не было.
— Это, Анастасия Павловна, не нам с вами решать. Мы с вами за жизни раненых отвечать должны. А за тех, кому в бой идти, свои ответчики имеются. Так что ступайте уже работать. Время идет да не у каждого в этом месте время есть. Не отнимайте его ни у кого…
— Да, вы правы, Серафим Степанович, — вытираю слезы и направляюсь к первой же встречной палате. Не уверена, что сразу сумею настроиться на рабочий лад, но все равно придется это сделать.
А там, глядишь, у кого-нибудь еще что-нибудь да разузнаю.
В палате уже работают Марфа Ивановна и еще пара сестер. Сестры Аглаи не наблюдаю. Наверное, Серафим Степанович направил ее в другую палату. Но мне бы хотелось, чтобы она у меня под контролем была.
Несмотря на честное признание, я ей по-прежнему не доверяю.
— Что это на вас совсем лица нет, Анастасия Павловна? — приметив меня, тут же подходит с расспросом Марфа Ивановна. — Неужто князь вас обидел?
— Обидел, — киваю я. — Да только не князь обидел, а Кадир со своей приставучестью.
— Кадир? — искренне удивляется она. — Разве мог такой замечательный мужчина вас обидеть? Право же не ожидала!
— Да он, наверное, обижать-то и не собирался… — понимаю прекрасно, что все дело в разнице менталитетов и воспитания. Вот только мне от этого не легче. — Но все же обидел.
— Как это так, не хотел, да обидел? Может быть, вы что-то не так поняли, Анастасия Павловна? Или он что-то не так понял?
— Мы оба все прекрасно поняли, — вздыхаю я. — Только Владимир Георгиевич теперь на передовую направляется. А я и знать не знаю, где найти его можно. Он ведь наверняка собирается уже.
— А Серафим Степанович? Может он знает что? — первым делом Марфа Ивановна тоже думает на врача.
— Не знает он. Спрашивала…
— А может из офицеров раненых кто чего знает? Они ведь в седьмой палате лежат. Наверняка что-то да скажут.