Валентин Белокрылов – Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики (страница 25)

Летом следующего года Галина оканчивала институт и сообщила родителям, что вышла замуж, что зарегистрировалась, что теперь она уже Коршун. Сделала это она чтобы взять свободный диплом, так как муж учится, и ехать без него она никуда не может. Родители на этот раз были не против, и Владимир был узаконен. Попробовала она найти себе работу по профессии, по специальности. В городе была настоящая биржа труда для дипломированных педагогов, в самом городе педагогов был избыток и все места, с педагогическим уклоном, были заняты. Одни не могли уехать, как Галина, из города, другие не желали ехать на периферию, не представляли своей жизни вне Иркутска. Галина начала искать работу ещё весной, после неудачного посещения очередной школы, она прогуливалась по центру города, и в книжном магазине по Карла Маркса случайно повстречала Германа. Поздоровались, как старые знакомые, и разговорились, Галина поведала ему о трудности трудоустройства.

– Галочка! – воскликнул Герман, – зачем напрасно ходишь, работа тебе будет, – уверенно пообещал он.

– Ты так уверенно говоришь, – улыбнулась она.

– Место я тебе найду, – повторил он, – хоть и трудно в городе с работой, но тебе место найду и неплохое.

– Буду тебе премного благодарна. Но что-то мне это сомнительно.

– Ты бьёшь в лоб, а я зайду с тыла, – смеясь, объяснил он, – использую свои связи, знакомства и думаю, что работа найдется. На этот раз он не говорил ей о своей любви, а только изредка вздыхал, было видно, что он смирился с мыслью, что для него Галина потеряна. При всей его физической немощи, Герман был привлекателен и обаятелен. Тонкие, длинные пальцы выдавали в нем музыканта, и он действительно хорошо играл на рояле. Герман после института должен был остаться при кафедре и наряду с преподавательской работой хотел бы заниматься научной. Но МГИМО был для него путеводной звездой, к которой он шёл. Примерно с час они ходили и говорили, как старые и добрые знакомые, болтали о всякой всячине и расстались, улыбаясь друг другу.

Полюбила Галина Иркутск – город студенчества и юности, она могла, часами ходить по его улицам, любила толкаться в магазинах, а устав от ходьбы, заходила в какой-нибудь сквер, сидела, отдыхала и просто наблюдала за прохожими. Расставшись с Германом, она по улице Урицкого пошла на центральный рынок, чувствуя себя в толпе так же, как вероятно чувствует себя рыба в родной стихии. Прошлась по рынку и медленно пошла к Центральному парку, который открыли на месте старого Иерусалимского кладбища.

Иркутск, его главная часть, расположена на правом берегу реки Ангары, в своё время город был застроен частными, деревянными домами. Старые одно и двухэтажные дома были богато изукрашены деревянной резьбой и выглядели нарядно, застроен город был плотно, стоило заглянуть в любые ворота, и обнаруживалось, что во дворе находится, чуть ли не поселок таких же домиков, старых и потемневших от времени, довольно глубоко осевших в мягкую сибирскую землю. Площадь Декабристов, на которой был пустырь, начинала застраиваться, и Галина каждый день отмечала, насколько стройка продвинулась вперёд. Любила она заглядывать в низкорасположенные окна домов, в которых на подоконниках стояли красивые цветы, каких она у себя, в городке не видела. Поднялась в парк и столкнулась с мужем.

– Ба, Галка!

– Ты?! – удивилась она.

– Пришёл посмотреть на цветущую черёмуху.

– Я пришла за тем же, – засмеялась Галина.

– Ты отметь, Галина, мы уже начинаем совершать одни и те же поступки, пойдём вместе посмотрим, понюхаем.

Владимир дома с нетерпением ждал цветения черёмухи, начинала цвести черёмуха, и начинался карасиный клев. После кратковременного похолодания ночи становились тёплыми и, собравшись в ватагу, пацаны уходили на старую речную протоку рыбачить с ночевой, всю ночь не спали, жгли костёр, пекли картошку, рассказывали сказки, всякие небылицы. А утром, когда только серело, шли ловить карасей.

– Эх, Галка, сейчас бы на рыбалку, – помечтал Владимир.

– Скажи, рыбак, почему ты не на занятиях?

– Окно образовалось, и я решил сходить сюда.

– В такую даль, – спросила Галина и подозрительно огляделась.

– Какая же это даль?! Совсем рядом, рукой подать.

Галина невольно сравнила Германа с Владимиром, Герман был худосочным интеллигентом, Владимир забайкальским здоровяком, у которого редкий воротник на рубашках сходился. Кисти рук были развиты, и вся её ладошка полностью пряталась в его ладони, всё обаяние Владимира было в его карих глазах, его черные брови были как накрашенные и никак не вязались с соломенным цветом его волос.

– Если бы, – думала она мечтательно, – Герману здоровье Владимира, а Владимиру интеллигентность Германа, то им бы цены не было, но всё же мужская сила Владимира ей импонировала больше, чем немощь Германа. Если Владимир и не был Геркулесом, то по крайне мере он был силён, физически развит, мог постоять за себя и защитить Галину, с ним она себя чувствовала, как за крепостной стеной. Что касалось его характера, то она собиралась со временем его исправить. Она хотела научить его мыслить и жить не идеями, а требованиями, которые были людям нужней, чем все его фантазии.

В мае же Владимир встретился с Тамарой, встретились они у ворот её общежития. На бледном и осунувшемся лице девушки вспыхнул яркий румянец, когда они поздоровались и остановились.

– Ты что-то закопалась в науки, тебя совсем не видно, – начал Владимир, который действительно не встречал Тамары на улицах города.

– Это как сказать, Володя, тебя я, допустим, часто вижу не только из окошечка.

– У меня нет такого наблюдательного пункта, как у тебя, – кивнул он на окна общежития.

– Я же сказала, что вижу тебя и не из окна, иногда я опускаюсь с высот своего этажа на грешную землю и на этой грешной земле вижу тебя, – заметила Тамара и напомнила, – ты же хотел зайти, всё жду.

– Ты куда собралась?

– Часики пошла, забрать из ремонта, если не спешишь, то зайдём со мной в мастерскую, она здесь рядом у «Гиганта».

– Как у тебя, Тамара, с учёбой, ты что-то сильно осунулась.

– Да, слава всевышнему, даёт закончить семестр в нормальном здравии, но через год, наверное, надо будет оформлять инвалидность, все умственные физические и душевные силы из меня вытряхнет учёба. Тамара забрала часы, и они пошли вниз по улице, к Ангаре.

– Как живёшь, Тамара?

– Среднестатистически, – один день хорошо, другой не очень, но в среднем жить надо.

Было тепло и молодые люди шли медленно.

– А нас твоя не застукает?– вдруг спросила Тамара.

Владимир улыбнулся и ничего не ответил, так как встреча с Галкой кроме скандала ничего не сулила.

– Меня, Володя, не покидает мысль, что у вас жизни не будет, по крайней мере, нормальной, у тебя с ней будут крупные неприятности.

– Почему ты так думаешь?

– Интуиция мне подсказывает.

– Давай о чём-нибудь другом поговорим, Тома, – попросил он девушку.

– А я в поэзию ударилась, – призналась Тамара, слегка покраснев.

– Ну и как?

– Пока учусь выражать свои мысли складно, вроде бы научилась, дальше требуется талант, а его у меня нет. В стихах много сентиментальности, возвышенных чувств, нашла для себя приятное времяпрепровождение, лекарство от безделья и скуки.

– Прочти что-нибудь.

– Как – нибудь я тебе пришлю по почте, – пообещала она, а сейчас не могу. Скажи, ты нынче у себя дома будешь, у матери?

– Думаю, они там хотят дом строить, отчим инвалид, мать с ребятней малой, надо помочь.

Они вышли на берег Ангары, голубые ангарские воды, быстро неслись, крутясь и завихряясь. Лодки рыбаков, стояли на якорях неподвижно, когда Владимир долго на них смотрел, они вдруг начинали стремительно нестись вверх по реке.

– Река, как время бесконечна, несёт прохладу своих волн, а на волне её беспечно, плывёт короткой жизни чёлн, – вдруг продекламировала Тамара.

–Ты что сама и сейчас это сочинила?

– Кажется сейчас и, если никто меня не обвинит в плагиате, то, значит, сама.

– Здорово у тебя получается. А я вот в жизни и пары строчек не срифмовал, а так когда-то хотел тебе стихи сочинить, – с сожалением сказал он.

– Ты? Хотел сочинить мне? – спросила Тамара.

– Да, хотел сочинить тебе, о тебе. Тогда так тебя ждал…

– Володя, а как тебя Галка охмурила, до сих пор не знаю.

– Я же тебе писал, когда я был зол на тебя, тогда, однажды вечером её подкараулил Борис Пьянков, стал её тискать, она закричала, а я в это время караулил тебя, чтобы поговорить. Услышал крик, бросился и освободил её от Борькиных объятий. Она меня попросила проводить до дома, а у дома попросила попровожать, поохранять. Мне показалось лестным быть телохранителем девушки, а ты всё из себя строила обиженную недотрогу. И это провожание вылилось …

– А я тогда и не знала про Бориса, мне показалось, что ты назло мне стал дружить с ней. Я так тогда разозлилась на тебя, что злюсь до сих пор. Тогда я хотела позлить тебя немножко, весной мы же договаривались о встречах, а сам на все лето запропастился, ни разу глаз не показал, какой бы девчонке это было не обидно?

– Ты же знала, что я работал.

– Знала, вернее, узнала, но ведь все работают.

– Если бы в городе или рядом с городом, а то с топографами я работал за «Коврижкой», а топографы работают не по восемь часов, а весь световой день. За день с рейкой так находишься, к вечеру ног не чувствовал. Тогда я на свой заработок первый костюм справил, Тома. А ты даже выслушать не захотела…