Валентен Мюссо – Женщина справа (страница 62)

– Что может происходить хуже того, что я прямо сейчас наблюдаю?

– Студия хочет тебя разорвать.

– Что! Разорвать? Ты же поклялся, что уладишь проблему!

– Так это было до появления статьи…

– Ответственность за которую персонально на тебе!

– Спасибо, что освежил мне память.

– Что произошло?

– Ничего неожиданного. Они разозлились, прочитав эту статейку: не понимают, где ты взял время вести расследование, когда должен был сидеть и заниматься сценарием.

– Выпутывайся как хочешь, скажи, что я готов заплатить.

– Они не хотят ничего слышать!

– Тогда настаивай! Это твоя задача – вытащить меня из этого дерьма.

– Они готовы сделать тебе предложение.

– Почему у меня такое впечатление, что мне не понравится то, что ты сейчас мне скажешь?

– Они согласны отказаться от претензий, если ты подпишешь с ними эксклюзивный контракт.

– Но о чем ты говоришь?

– Я говорю об оригинальном сценарии, посвященном исчезновению Элизабет Бадина. Это их сразу утихомирит. Они готовы подписать чек на семизначную цифру. У них уже есть задумки относительно названия…

Я был поражен в самое сердце. Во мне заклокотал гнев.

– Эти сукины дети уже подумали о названии?

– Если хочешь знать мое мнение, некоторые варианты звучат очень даже неплохо…

– Я ничего не хочу слышать. Я никогда не напишу сценарий о своей матери, ты это прекрасно знаешь!

– Именно это я и попытался им объяснить. Они в состоянии пригласить группу сценаристов, те просто начнут…

– Скажи им, чтобы убирались ко всем чертям! Хотят устроить мне судебный процесс – флаг им в руки.

– Ты рискуешь слишком много потерять, Дэвид.

– Процитирую Ретта Батлера[96]: «Честно говоря, дорогой, мне наплевать».

– Хорошо, согласен, я все сделаю наилучшим образом. Если поменяешь мнение, позвони. В противном случае я советую тебе как можно скорее обратиться к адвокату.

Так я и поступил. К моему большому неудовольствию, его выводы были точно такими же, как у Катберта. Обстоятельства были против меня. Я не только неминуемо проиграл бы дело; сам судебный процесс мог нанести роковой удар по моей карьере, и, особенно учитывая, что отныне я находился в центре внимания массмедиа, ни одна студия не согласилась бы сотрудничать со мной. Столкнувшись с моим упрямством, он мог только посоветовать мне поторговаться, чтобы избежать неизбежного фиаско, которое стоило бы мне, по крайней мере, моей нью-йоркской квартиры.

На самом деле, несмотря на все свое бахвальство, мне вовсе не хотелось предстать перед трибуналом. После успеха «Дома молчания» какой-то неизвестный испанский режиссер обвинил меня в плагиате: он утверждал, что мой сценарий – искусное переложение триллера, который он снял в конце 80-х. Для Голливуда обвинение в плагиате не было чем-то из ряда вон выходящим, но эта история за два года, пока длился процесс, подточила мой моральный дух, несмотря на то, что процесс я в конце концов выиграл.

Едва я повесил трубку, как в дверь позвонил Антонио. Я был рад его видеть: его присутствие могло мне помочь переключиться на что-то другое. Мы взяли по кока-коле из буфета в кухне.

– Знаете, я со вчерашнего дня слежу за этим делом. О вас даже говорили утром по телевизору.

– Да ну! И что же такого сказали?

– Ничего сильно хорошего… Журналисты хотят, чтобы вы все удачно расследовали, но не сделали это слишком быстро, чтобы подогреть интерес СМИ.

– Во-первых, дело я так и не распутал, во-вторых, в том, что касается СМИ, я что, совсем дурак? Просто сейчас неподходящее время… Поскольку запустили процедуру импичмента против Клинтона, можно биться об заклад – обо мне скоро никто больше и не вспомнит.

Антонио порылся в кармане куртки.

– Я пришел вернуть письмо вашей матери.

Я уселся на табурет.

– Что-нибудь получилось?

– Я сделал целую кучу попыток… и результат действительно хорош. Правда, я не уверен, что содержание письма вам сильно поможет. Может быть, мне лучше оставить вас?

– Нет-нет, останься.

Письмо было похоже на фотокопию, контрастность которой подняли до максимума. В тексте будто по волшебству на месте нескольких пятен появились недостающие слова: «Между нами огромное расстояние, «забор из колючей проволоки», как мне однажды от тебя довелось услышать… Жертва, о которой ты меня просишь, стала бы слишком тяжелым бременем… Мать больше не задавала мне вопросов, думаю, она поняла, что бессмысленно меня трогать, что я захлопнусь, как устрица, при любой попытке устроить мне допрос».

Последние смытые водой фразы были бледно-серыми, но, несмотря на это, их можно было легко прочитать. Я был на седьмом небе от счастья: Антонио проделал невероятную работу. «…все предосторожности, которые мы сможем предпринять, ни к чему не приведут. Неминуемо настанет время, когда наша тайна выплывет наружу. Я больше не могу так жить. Умоляю, постарайся меня понять и не суди меня слишком строго. Я прошу тебя уничтожить это письмо после того, как его прочтешь. Я всегда буду тебя любить, Бесс».

Даже учитывая, что Антонио предупредил, чтобы я не питал иллюзий, я был ужасно разочарован. Я бы предпочел думать, что нахожусь в одном шаге от чего-то существенного, но несколько строчек не открыли мне ничего нового. Тайная связь… Тревога, которую моя мать испытывала при мысли, что ее тайна будет раскрыта… Я топтался на месте. И все же я заметил, что она не подписала письмо своим полным именем, а воспользовалась уменьшительным. Бесс – должно быть, так называл ее любовник. Я мог бы спросить у Нины, был ли в окружении моей матери кто-то, кто мог бы ее так называть, но у меня совсем не было надежды.

– Ты прав, действительно ничего интересного, но попробовать все равно стоило.

– Мне очень жаль, Дэвид, я и правда очень хотел вам помочь.

Вынув из бумажника купюру в 200 долларов, я протянул ее Антонио.

– Но это слишком много!

– Должно быть, ты потратил много времени на это письмо, бери.

Он неохотно сдался. Снова усевшись, я допил бутылку крем-соды. Мой взгляд не мог оторваться от письма: «В любом случае, что я смогу ему сказать, что отец его не признал и никогда не признает? Как ты себе это представляешь: мы будем жить в доме семейной парой, как ни в чем не бывало, воспитывать ребенка?»

Сидя за столом перед этим листком бумаги, я внезапно почувствовал себя несчастным. Сменявшие друг друга проволочки давали возможность надеяться на что-то новое, на осведомленность о чрезвычайной ситуации. Что же со мной не так? До счастья, возможно, было рукой подать, а я все испортил своим безответственным поведением. Как я мог вести себя, будто мой ублюдок-отец, который не признал меня и ничего не сделал, чтобы помочь Элизабет? Неужели я обречен копировать его поведение? Ведь я нехорошо обошелся с Эбби. Она оставила мне время на размышление, но пути назад у меня уже не будет. Когда зло сделано – а частично уже так и было, – как бы я ни каялся, все было бы уже без толку.

Я быстро слез со своего табурета.

– Извини, Антонио, я должен идти. Не торопись. Если хочешь перекусить, холодильник полон. Еще раз спасибо за письмо.

Вот так я снова направился в Венецию, даже не предупредив Эбби о своем приезде и не опасаясь оказаться перед лицом цербера. Я чувствовал волнение и тревогу одновременно. Я еще не знал, что скажу Эбби, предпочитая, чтобы нужные слова нашлись сами. Только в одном я был уверен: я хочу построить семью и заботиться об Эбби и своем ребенке.

Отныне я лишал свое прошлое права определять мое будущее.

Комната была погружена в полумрак. Я слышал, как Эбби рядом ритмично дышит во сне. Я неподвижно лежал на спине, уставившись на пятнышко, которое было чуть светлее остального потолка. На панели будильника значилось 3.12. Я был не в состоянии спать, но это не имело ничего общего с моей обычной бессонницей, к которой я в последнее время успел привыкнуть. Я чувствовал себя успокоенным, и это необычное ощущение парадоксальным образом разволновало меня.

К счастью, когда я прибыл к Мэрил, Эбби была одна. Я не стал путаться в извинениях, даже не попытался произнести ни слова, которые она, возможно, хотела услышать, ни тех решительных фраз, которые я мог бы вложить в уста своих персонажей. Я хотел быть сам собой, всего-навсего сказать то, что подсказывает сердце.

Однако наше «примирение» не должно было ввести меня в заблуждение. Если Эбби и согласилась вернуться ко мне, я больше не должен отделываться пустыми словами, а должен буду представить доказательства. «Намерения мало что значат, важны лишь поступки», как сказал мне Хэтэуэй несколько дней назад. Лучше мне этого не забывать.

Мои решения были ясны. Я пообещал себе напомнить Катберту сразу же, как только его увижу, как избежать судебных преследований со стороны студии. Что же касается дела, возможно, Хэтэуэй был прав: нам только и остается, что слить все, что знаем, газетам и предоставить дальше вести расследование другим. В том числе полиции…

Бесшумно я вышел из комнаты и собрался на кухне налить себе стакан воды. Письмо все еще было на столе, в тусклом свете ночника. «Без сомнения, с моей стороны это трусость – писать тебе вместо того, чтобы все высказать прямо в лицо…» Нет, Элизабет не была трусихой. Она защищалась тем слабым оружием, которым располагала, чтобы спасти свою жизнь, карьеру и ребенка.

Теперь я был в состоянии перечитать это письмо без гнева, меня больше не раздирали чувства бессилия и разочарования. Мой взгляд блуждал по последним фразам черновика. Когда я накануне их читал, что-то меня зацепило, но эта мысль так и осталась в состоянии эмбриона, не оформившись ни во что определенное. «Я прошу тебя уничтожить это письмо после того, как его прочтешь. Я всегда буду тебя любить, Бесс».