Валентен Мюссо – Женщина справа (страница 25)

– Все, что хотите.

Я взял из кабинета фотографию, которую передал мне Кроуфорд.

– Это ваша мать, не так ли?

– Да.

– Она была действительно очень красивой…

Антонио практически не знал своего отца. Не особенно распространяясь на эту тему, Мариса доверительно сообщила мне, что тот покинул семейный очаг, когда их сыну было всего три года. С тех пор она ничего никогда о нем не слышала.

– На самом деле я ее уже видел, – добавил он, не сводя глаз со снимка.

– Правда?

– Мне, наверно, не следовало, но… однажды я искал ее фото в интернете. Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

– С чего бы мне на тебя сердиться? Напротив, мне очень приятно.

– Знаете, что я вам скажу: эта самая удачная, намного лучше остальных.

– Я тоже так считаю.

Теперь я окончательно убедился: автором этой фотографии был не кто иной, как Харрис. Не только потому, что снято было талантливо; чтобы ухватить, когда моя мать на мгновение расслабилась, надо было очень хорошо ее знать.

– Ты мог бы увеличить эту фотографию? Мне бы хотелось повесить ее у себя в кабинете.

– Без проблем, у меня приятель вкалывает в фотолаборатории в городе. Вот только, учитывая размеры исходника, вы чертовски потеряете в качестве.

– Сделай как можно лучше. Я полностью тебе доверяю.

Антонио покачал головой.

– Ну что за дрянь с ней случилась. Судя по тому, что я читал, она еще немного, и стала бы кинозвездой.

– Кто знает?

– Я вам очень сочувствую.

Я понял, что, говоря мне все это, Антонио думал не столько о моей матери, сколько о своем отце, который их бросил.

Прошлой ночью я так мало спал, что сразу после его ухода мешком рухнул перед телевизором. Я переключал с одной программы на другую, пока не попал на репортаж о недавней военной операции американской армии против террористических баз в Афганистане и фармацевтического завода в Судане. Я отложил пульт от телевизора, очень довольный, что нашел передачу о чем-то, кроме похождений Клинтона. Не считая псевдоэксперта, который язвительным голосом пояснил, что для президента эти военные операции – всего лишь средство заставить всех забыть о деле с Моникой Левински. Выключив телевизор, на несколько часов я забылся беспокойным сном.

После короткого телефонного разговора Хэтэуэй прибыл ко мне около семи. На нем была гавайская рубашка, еще более отвратительная, чем накануне. Он заметил, что мой взгляд упорно останавливается на его одежде.

– Моя жена ненавидела эти рубашки. С тех пор как мы расстались, для меня стало делом чести сделать их основой своего гардероба.

– Хотите стаканчик?

– Не откажусь. Если у вас есть немного скотча, я в деле.

– Должен быть.

Он прошелся по гостиной, скорчив гримасу, задержался перед подлинным рисунком Баскии[52], внимательно рассмотрел греческий бюст, а затем бесцеремонно плюхнулся на кушетку.

– Классно тут у вас! Вижу, труженики Голливуда неплохо зарабатывают… конечно, за исключением детективов-консультантов. Еще и «Астон Мартин» перед домом, чертова коллекционная модель! Похоже, придется пересмотреть свои тарифы в сторону повышения.

– Хэтэуэй!

– Не берите в голову. Знаете, я предпринял кое-какие розыски относительно вас.

– В самом деле? Вам что, время некуда девать?

– Я и не знал, что вы так навели шороху со своим фильмом… как он там называется?

Я протянул ему стакан.

– «Дом молчания».

– Да, он. Аннотация довольно завлекательная. Извините, но я почти не хожу в кино. Думаю, я остановился на «Грязном Гарри»[53].

Я уселся напротив него на подлокотнике кресла, не притрагиваясь к стакану, который себе налил.

– Это неважно.

– Я могу дымить?

– Давайте! Меня дым не беспокоит. Предпочитаю предаваться своим порокам по доверенности.

– Эта фраза хорошо прозвучала бы в кино. Вам надо бы вставить ее в сценарий.

– Вы прочитали письмо?

– Да.

– И?

Сделав большой глоток из стакана, он отставил его в сторону и вытащил из кармана листок, который я послал ему по факсу.

– Вне всякого сомнения, даже если ваша мать и была влюблена, решение расстаться принято именно ею. Таким образом, наша теория с треском проваливается.

Сделав наконец глоток скотча, я изложил ему замечания, которые пришли мне в голову после того, как я прочитал письмо. Он меня вежливо слушал, хотя время от времени строил гримасы, выражающие недовольство и сомнение.

– В таком случае, если этот тип убил вашу мать, значит, он настоящий психопат. С чего бы женатому состоятельному мужчине рисковать, совершая убийство любовницы, которая решила уйти из его жизни и больше для него не представляет собой никакой угрозы?

– Может быть, потому, что любил ее и не мог допустить, чтобы она от него ускользнула? Возможно, он думал, что она встретила другого мужчину. Отелло, знаете такого? Для меня очевидно, что это преступление на почве страсти. Наверно, во время своей полицейской карьеры вы сталкивались с большим количеством подобных случаев…

– Обокраденный воришка? Любовник, обманутый другим любовником? В вашей версии многовато романтики.

– Убийство вовсе не было преднамеренным. Можно представить себе спор, который зашел слишком далеко. Все-таки не забывайте, что этот тип был отцом ее сына.

– Такое возможно. Но я не уверен, что адресатом этого письма был ваш отец.

– Так перечитайте его, черт побери! «В любом случае, что я смогу ему сказать, так как отец его не признал и никогда не признает?» Это едва прикрытый упрек.

За это время я успел столько раз перечитать это письмо, что, как только что убедился, знал его наизусть.

– Почему, обращаясь к человеку, надо говорить о нем в третьем лице?

– Ирония, стиль… выберите любой вариант. Ведь говорили же Юлий Цезарь и Наполеон о себе в третьем лице! И потом сразу после этой есть и другая фраза: «Как ты себе это представляешь: мы будем жить в доме семейной парой, как ни в чем не бывало воспитывать ребенка?»

– Это ничего не доказывает. Он мог когда-нибудь пообещать, что воспитает этого ребенка как своего.

Я потихоньку начинал постукивать ногами.

– К чему вы, собственно, клоните?

– Пытаюсь немного отстраниться, Бадина. Вот чего вам не хватает: вы будто читаете, уткнувшись носом в страницу. Вы не в состоянии рассматривать Элизабет просто как жертву преступления. В ваших глазах она прежде всего остается вашей матерью. Конфликт интересов: вы видите лишь то, что хотите видеть. Вы хотите выяснить личность своего отца и вчетверо хуже соображаете, когда речь заходит о вашей бесценной персоне. Таким образом вы ничего не достигнете. У Шерлока Холмса был один-единственный провал в жизни: расследование, касающееся Ирен Адлер.

– Я думал, вы не читали.

– Я смотрел все фильмы с Бэзилом Рэтбоуном[54]. Почему такая личность, как Шерлок, такой выдающийся блестящий ум, потерпел поражение?

– Потому что влюбился?

– Чувства, Бадина. Детектив не может эффективно вести расследование, если испытывает к жертве чувства. Он должен оставаться объективным, избегать эмоционального включения. Когда полицейский прибывает на место преступления, он не начинает лить слезы над несчастной судьбой убитого, которого видит перед собой.

– Возможно, вы правы, но в данном конкретном случае я не вижу, что мог бы с этим сделать.