Ваграм Оганджанян – Сокровища детства (страница 3)

 Кто не вырос в годы советской власти, тому трудно представить, кем был Ленин и каким бессмертным был его образ. Он был идолом из идолов, святым из святых, богом из богов для правящей партии и власти. Это внушалось народу до мозга костей. Кто бы осмелился подумать что-то «не то» о Ленине?

 Те, кто сидел рядом, внимательно слушали мой диалог с отцом, переспрашивали друг у друга, пересмеивались. И тут я замолчал, как будто обдумал всё услышанное, и вдруг меня осенила интересная мысль:

– Папа?

– Да, родной?

– Везде его рисовали, а почему в сортире тоже не рисовали, когда он какал?

Сказал – и всё! Всплеск дикого, неудержимого смеха сотряс сидящих рядом, и зал застыл в удивлении. Смех волной покатился в самые дальние углы зала, и остановиться уже было невозможно.

 Председатель на сцене покраснел, замер, не понимая, над чем смеётся весь зал. Один из сидящих на краю стола подозвал к себе кого-то из первого ряда, спросил, в чём дело, выслушал – и сам прыснул от смеха. Рассказал соседу, тот – своему, и так дошло до всех.

 Смеялись все. Один председатель был в неведении и неловком положении.

– Что случилось? – с раздражением крикнул председатель.

– Товарищ Арзуманян, ничего, просто ребёнок пошутил – и зал оживился, – попытался смягчить ситуацию его заместитель, указывая в нашу сторону.

Кода весть дошло и до председателя, он начал краснеть и в ярости крикнул на отца:

– Эй, ты, забери своего сорванца и выходите вон отсюда, быстро!

Отец поднял меня на руки и выходил из зала, а люди с сожалением смотрели нам вслед.

Некоторые даже пытались меня подбодрить, но я, не в силах сдержать слёзы от волнения, не понимал – за что этот «шан тга» (сукин сын) председатель не даёт нам остаться в этом волшебном и тёплом зале, полном радости и очарования ко мне…

 Мы вышли на открытую веранду, примыкающую к клубу, и папа пытался успокоить меня. В этот момент подходит дядя Хачатур (Хачатор даи), который как раз опоздал на собрание.

Высокий, статный, седовласый старик с густыми и длинными усами, в военной гимнастёрке, грудь усыпана сверкающими орденами.

Дядя Хачатур – один из героических участников Великой Отечественной, ветеран многих боёв и уважаемый человек в селе.

– Вай, это сладкий наш мальчик чего это тут плачет? – сказал он, беря меня из рук отца в свои крепкие руки. Я, заворожённый его сверкающими наградами, постепенно начинал успокаиваться.

– Это председатель… этот Мухан… выгнал нас, – всхлипывая, жаловался я и снова разрыдался.

 Дядя Хачатур достал из кармана шоколадную конфету и протянул мне.

– А что случилось-то, за что это он выгнал? – с интересом спросил он.

 Отец стал рассказывать, что произошло. Дядя Хачатур рассмеялся звонко и искренне:

– Ох ты ж, родной ты мой, как же я не смеялся давно так! Молодец, правильно сказал! Пусть теперь председатель сам на себя обижается, если не выдержал детской правды!

 Увидев весёлое и уверенное лицо дяди Хачатура, я приободрился.

– Я этого председателя Мухана… – с гордостью бранил «запретным матом», чего наглая деревенская молодёжь учила меня.

Дядя Хачатур снова громко рассмеялся:

– Председатель ошибся, зря он выгнал тебя! Да разве можно такого сладкого мальчика выгонять? Пошли, родной, пойдём со мной, не бойся никого!

 И он, прижав мне к груди, к своим блестящим медалям, вновь вошли в зал. В ту же секунду зал взорвался аплодисментами и радостными возгласами. Председатель возмущённо требовал всех сохранять тишину и обратился уже к дяде Хачатур:

– Хачатор даи (дядя), прошу вас, проследите, чтобы ребёнок был спокоен, скоро уже начнётся концерт.

– Уважаемый председатель, да кому он, ваш концерт? Этот сладкий малыш – сам как концерт для нас! – с улыбкой ответил дядя Хачатур. – Не беспокойтесь, он будет тихим. Правда, сладкий мой?

 Я опустил голову и молча кивнул.

 Прошло почти полвека с того вечера. Поменялись поколения. Сельский клуб был отремонтирован несколько лет назад, и теперь выглядит свежее. На его стенах больше нет многочисленных портретов Ленина. Но в глубине моей души до сих пор живы те счастливые, незабвенные дни и живые образы трудолюбивых людей, которые и сегодня придают мне силу и вдохновение.

19 сентября 2013 г.

 Когда меня привезли из роддома домой, весна только-только вступала в свои права. Я словно привнёс в наш дом аромат и свежесть весеннего пробуждения. Отец был счастлив – первый сын! Все односельчане поздравляли его: «С пополнением!» Только дед был недоволен, как хмурое весеннее облако, предвещающее дождь.

 Рассказывают, что, впервые увидев меня, лежащего в кроватке, дед долго и пристально смотрел, а потом с горечью и будто бы вынося приговор произнёс:

– Это не наш ребёнок. Похоже, на Меликовый отпрыск…

 По представлениям деда, я должен был быть светловолосым и голубоглазым – как моя сестра и дети всех его сыновей, то есть остальные внуки. Но я не оправдал его ожиданий. Дед разочаровался и никогда не брал меня на руки. Он не был богобоязненным человеком, не читал Библию и вряд ли знал, что «камень, отвергнутый строителями, может стать краеугольным».

– Кто такой Мелик? – спрашивал я бабушку Парандзем, когда уже был в сознательном возрасте и слышал эту историю.

– Эх, кто его знает, дитя моё… – отвечала она. – Когда твой дед лежал в больнице, говорят, рядом с ним на койке лежал незнакомец, звали его Мелик. Чёрный, как уголь, неприятный… А твой дед после этого стал говорить – от Мелика, мол…

 Дед был так же далёк от генетики, как от астрономии или высшей математики. Он не мог знать, что дети могут быть похожи не только на отца, но и на мать, особенно на её родных. Моя мама, её единственный брат Яков и некоторые её сёстры были тёмненькими, пошли в бабушку Арпеник и прабабушку Набат.

 В 1971 году дед с отцом решили строить новый дом: старый был маленький и непригоден для жизни. Мама ждала очередного ребёнка. Поэтому, как только наступили тёплые весенние дни, мы временно переселились в дом дяди Мирзы – старый, заброшенный, с заросшим крапивой двором. Его хозяев давно унесла Великая Отечественная война.

 Мне было только четыре года. Наш старый дом снесли, оставили только фундамент, который даже немного удлинили, и начали возводить стены из природного камня. До этого мы с отцом часто ходили собирать камни – где бы ни лежали бесхозные, мы их подбирали. Этого добра, вокруг села, пожалуй, хватало. Мастер Хорен своим топороподобным молотом разбивал и обтёсывал их, укладывал в стену, смазывая смесью из извести и песка.

 Мама тоже помогала, несмотря на беременность. Таскала камни и раствор, не щадя себя.

Говорила:

– Давайте скорее построим дом, чтобы встретить новорождённого уже в новом жилище.

 Я так вдохновился строительством, что начал строить себе домик во дворе – из мелких камешков и кусочков кирпича. Я тоже делал раствор из извести и песка и клал свои маленькие стенки.

 Когда друзья звали играть, отвечал:

– Потом! Я занят – дом строю!

 Однажды мне понадобился камень для моего домика. Я взял новый кирпич и расколол его молотком. Дед Гарегин так разозлился из-за этого разбитого кирпича, что вылил на нас с мамой поток брани, припомнив всё, что знал. Тогда ему было за шестьдесят, он был жесток, не знаю почему… Только с годами стал тише, добрее, превратился в Божий одуванчик.

 Мама – хрупкая женщина, работала наравне с мужчинами. Долго молча слушала его брань, но потом чаша терпения переполнилась. С глазами, полными слёз, она взяла меня на руки, забрала сестру Лиану, и мы ушли в дом её отца – дедушки Исаака. Мама была необычайно терпеливой и скромной, многое прощала своей свекрови и свёкру, но в тот день она действительно сильно обиделась. Она очень меня любила, я был её слабостью.

 Мы пробыли у деда Исаака больше месяца. Несмотря на многочисленные уговоры отца, мама упрямо отказывалась возвращаться.

 Скоро деревенские мальчишки, постарше и наглее, начали «учить» меня и в шутку заставляли называть отца дядей Карлен.

 Отец по паспорту был Амаяк, но все звали его Карлен. Когда он родился, дед пошёл в сельсовет и попросил записать имя Карлен. Но регистрацией занималась женщина, которой имя Амаяк нравилось больше, и она записала его по своему усмотрению. Дед, получив свидетельство, положил его в сторону и никогда не читал, что там написано. Только при поступлении в школу обнаружилось, что сына зовут не Карлен, а Амаяк.

 Однажды я случайно встретил отца в деревне. Он только вернулся с охоты.

– Приходи вечером, – сказал. – Зайца подстрелил, и ты поешь.

 Когда я поднимался со двора из дедушки Исаака к нам домой, навстречу попалась мама:

– Куда собрался? – спросила она.

– Мам, иду в дом дяди Тарлен (Карлен), он меня звал… – ответил я, коверкал слова – в те годы у меня ещё была слабая речь.

 Мама прижала меня к себе, с глазами, полными слёз, погладила, поцеловала в щечку и сказала:

– Ладно, иди, мой родной, если позвал – иди. Но больше не называй его дядей Карленом – он твой отец, называй папой.

 Мама тоже очень скучала по отцу…

 Скоро они помирились, и мама уехала в роддом. Несколько раз мы с отцом ездили её навестить. Я брал с собой ароматные розы из-под окон нашего нового дома – для мамы.

 Это был май. Из роддома мама принесла в новый дом чудесного ребёнка – с белоснежной кожей, огненно-русыми волосами и веснушками. Это был мальчик. Назвали его Варужан. Дед был в восторге и сказал, что тот очень похож на моего отца в детстве.