Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 69)
— А как все-таки эта идея пришла, почему ты решил делать газету?
— В тот момент я еще не поставил в театре спектакль и уж точно не думал о своем кино, я просто хотел какое-то своё высказывание сделать и не понимал, в какой форме. Как-то во Франции я увидел газету, которая была очень классно сверстана. Я подумал: «Блин, как круто, что можно газету сделать так талантливо, красиво, художественно». Для меня это был абсолютный эксперимент, я не предполагал, что это меня так затянет и я уже в течение трех лет буду этим заниматься. Сейчас появилась команда, профессиональная редакция, и спонсоры, и подпроекты, и даже своя линия одежды, — мы называем это корпорацией уже какой-то, ну в шутку, конечно.
— А почему «Белый шум»?
— Белый шум, с одной стороны — это ничто, это пустота, но когда информационный шум исчезает, ты оказываешься в состоянии покоя, что очень важно. Белый шум — это тишина и спокойствие. А с другой стороны, если залезть в Википедию и почитать, что такое белый шум, вы узнаете, что это спектр звуков, то есть в этом шуме есть все возможные вариации звукочастотности. Каждый номер газеты посвящен какой-то теме. Для меня есть определенные темы в жизни, которые как столбы мироздания и человеческих качеств: например, темой первого выпуска была любовь, второй выпуск посвящен свободе, третий — будущему, следующий — страху. Мы берем каждый раз какую-то тему и изучаем её, исследуем с разными героями, с приглашенными известными людьми, с философами, психологами и пытаемся раскрыть ее для читателя в каком-то новом свете.
— А у тебя есть дедлайны, — я имею в виду периодичность выпусков?
— Никаких дедлайнов! Мне больше всего нравится, что у меня нет никаких боссов, директоров. Вот когда я абсолютно уверен в том, что каждый рисунок, каждая клетка этой газеты меня удовлетворяет, я за это могу отвечать и в художественном, и содержательном смысле, тогда я говорю: «Всё, ребят, мы всё сделали. Давайте отдавать в печать!». На всё это уходит очень много времени, поэтому пока газета выпускается раз в полгода, примерно так. Благодаря этому проекту я познакомился с огромным количеством творческих людей, и для меня это тоже очень важно.
— Мне так нравится, Филипп, что у тебя в жизни, с одной стороны, всё очень динамично происходит, а с другой — есть некая размеренность и, как мне кажется, отсутствие суеты, которая свойственна многим твоим коллегам-сверстникам, потому что в 27 лет хочется, наверное, объять весь мир.
— Ну да.
— А это не получается.
— Я не могу сказать, что я очень спокойный человек. Это мое желание — чувствовать себя спокойным в любой ситуации, но не всегда это получается, и меня суета тоже часто забирает. Но спасательный крюк у меня всегда есть, я за него держусь и стараюсь не уплывать далеко в этой суете.
— Спасательный крюк или все-таки круг?
— И круг, и крюк. (Улыбается.) Я «крюк» назвал, потому что для меня это вертикаль какая-то, когда ты держишься за что-то большее, нежели чем вся наша суета. Этот крюк ведет к небу, в космос.
Андрей Бурковский
Тот самый Карлсон
Андрей БУРКОВСКИЙ получил актерское образование всего пять лет назад, но в профессии он идет семимильными шагами. Бурковский по-настоящему успешен на театральной сцене и в кино. В семейной жизни Андрея тоже всё о’кей!
— Андрюша, честно скажу, сложно брать интервью у близкого друга, но попробуем.
— Да, это наша с тобой первая такая история.
— У вас сегодня была семейная съемка — с Олей, с детьми. Алиса и Макс, наверное, были в восторге от того, что можно было у родителей на лицах рисовать.
— Это точно.
— У тебя энергия очень светлая, и вы все такие позитивные! Ты вот сидишь передо мной в оранжевом свитере, — мне же сложно представить, чтобы я когда-нибудь в жизни надел что-нибудь подобное, понимаешь. А ты в этом свитере абсолютно органичен.
— Мне нравится ярко одеваться, черное, кстати, я тоже могу надеть, но так как я рыжий, это всё равно ничего не даст. (Смеется.)
— Я тебя никогда об этом не спрашивал: скажи, у тебя были когда-нибудь комплексы из-за того, что ты рыжий?
— Никогда. Меня никогда не обзывали. Да, кстати, детей, тьфу-тьфу-тьфу, по-моему, тоже не обзывают. Они оба рыжие. Как Оля говорит: «Я не из этой семьи». Вообще, мне кажется, быть рыжим в детстве даже прикольно. В пять лет — такое мое первое яркое воспоминание — я играл Карлсона в детском садике. У меня были красные волосы, такого ядреного цвета, сейчас они уже немного потемнели всё равно. А тогда были ярко-красные. Мне костюм родители сшили с утолщением таким, с пропеллером сзади.
— Слушай, а ты ведь действительно абсолютный Карлсон, это твоя роль.
— Моя, да. Кстати, по поводу одежды: я же из Сибири, и конечно, что-то серое мне приходилось носить, но это было недолго. Помню, мне мама какие-то вещи привозила, такие все яркие-яркие. Ты же меня давно знаешь, я всегда как-то ярко одеваюсь, правда?
— Правда. Скажи, лицедейство когда к тебе приклеилось?
— В раннем детстве.
— Как тот самый пропеллер у Карлсона.
— Да-да. Это и в отце было, у нас такая юморная семья. Я участвовал во всех школьных мероприятиях. Когда переходил из средней школы в академический лицей, педагоги переживали из-за того, что у них больше не будет такого артистичного человека, чтобы он участвовал во всех активностях. У меня даже запись есть, как мы с моим другом делаем Капитал-шоу «Поле чудес» на мой день рождения, отец снимал, у нас тогда камера появилась. Так что это было во мне всегда. Ты же знаешь, что мой отец в 90-м году начал заниматься ресторанным бизнесом.
— Потом эстафету мама подхватила.
— Подхватила. Мама — врач, отработала 20 лет в детской клинике, потом бросила это и стала помогать папе, брат тоже всегда хотел этим заниматься. А мне вообще всё это было совершенно неинтересно. Отец рассказывал, что Страдивари говорил своим детям: «Надо заниматься в жизни тем, чем занимается твоя семья. Наш клан лучше всего делает скрипки, вот и вы должны этим заняться». Видишь, Вадик, я до сих пор про эту скрипку Страдивари помню… А мне занятия родителей были неинтересны, и всё тут. Когда в 16 лет я пришел и сказал родителям, что пойду поступать в театральный, они этого не поняли: «Давай сначала получи нормальное образование, а потом решай».
— То есть ты был немножко «инопланетянином» в своей семье.
— Нет. У нас была веселая семья, — всё время какие-то вечеринки, отец на Новый год Дедом Морозом наряжался. Просто как профессию актерство они не очень понимали. А потом Томск и Москва — это расстояние четыре тысячи километров. Ехать в Москву был такой ответственный шаг! Поэтому изначально я хотел в Новосибирске поступать в театральное училище, но случилось, видимо, так, как и должно было быть.
— В Школу-студию МХАТ ты поступил в 25 лет. Не было ощущения, что предыдущее время потрачено впустую?
— Ну, оно же уже потрачено, чего об этом думать.
— Ты так легко всё это воспринимаешь?
— Ну понимаешь, ни дня в «Томском императорском университете, в великом университете» (подчеркнуто картавит), как говорил мой педагог по административному праву, такой профессор 90-летний, ни дня не прошло с 1 сентября 2000-го года без творчества, без студенческого театра миниатюр, без еще какой-то ерунды, что мы придумывали. Уже первого сентября я был на сцене, за команду КВН выступал. У нас было весело. Про студенческие годы в Томском государственном университете я очень люблю вспоминать, про тот наш КВН. В Томске образовались четыре команды, и на их выступления собирался весь город, вся область. Каждый раз 800-местный зал заполнен-переполнен, потому что мы что-то придумывали, говорили в рамках города какие-то острые вещи. Это был настоящий рок-н-ролл: мы гуляли, мы выпивали, мы бесились, мы знакомились, мы танцевали каждый день в клубах, еще и учиться успевали — вот это был рок-н-ролл, реально.
— Скажи, для тебя принципиально было поступать в театральный институт? У тебя уже было имя, тебя хорошо знали.
— Конечно, это было принципиально. Слушай, это большой такой разговор, на самом деле. Для меня профессия очень много значит. Мне было 25, то есть я очень хорошо знал, ради чего я пришел в Школу-студию МХАТ. Моим однокурсникам было по 16–18 лет, и, конечно, с ребятами я вел себя как 16-летний пацан. Вообще, Константин Райкин про это всё говорил: «Надо до конца оставлять в себе внутреннего ребёнка». До сих пор в Школе-студии ходят легенды, что я каждый день приносил новые этюды, каждый день. У меня так во всем — я не могу отдаваться чуть-чуть, не на полную. Бывает, мне приходится кому-то отказывать, потому что я уже согласился на что-то другое. Допустим, репетирую спектакль, а мне кто-то параллельно предлагает иную историю. Я говорю: «Не могу, не успею». Совмещать творческие проекты сложно, потому что ты всё время думаешь, что где-то будет не на сто процентов.
— Насчет образования, кстати, еще один важный момент. Без учебы ты бы в труппу МХТ никогда не попал.
— Конечно. Помню, когда я впервые оказался в Художественном театре, в этом зале. Невероятное было ощущение. Для меня Московский Художественный театр, я могу точно тебе сказать — это как дом, поэтому все, что там происходит, я воспринимаю очень лично.