Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 67)
— М.: А еще там были цитаты классиков. Моя любимая фраза: «Если ты будешь розой, то сердце мое будет садом». Так всё и случилось, когда мы с Ваней оказались вместе.
— Я знаю, что Маша коренная москвичка, а вот у Ивана богатая география.
— И.: Да уж, помотало меня. Родился я в Приморском крае, а балету учился в Минске.
— Почему Минск, а не Москва?
— И.: Мне посоветовали там хороших педагогов. Из Владивостока мы переехали на Украину, в Днепропетровск, мне было двенадцать лет. Я начинал с народных танцев, выходил на сцену и понимал: там я чувствую себя более открыто и легко, чем в обыденной жизни. Сцена стала частью меня. Поскольку начинал я в Днепропетровске, то Большой театр для меня был чем-то недосягаемым, я об этом даже и не мечтал, — просто хотел танцевать. Однажды к нам в Днепропетровск приехал Вадим Писарев…
— Писарев работал в Донецком театре и при этом был международной звездой.
— И.: Он замечательный танцовщик. У нас Вадим Писарев танцевал Базиля в «Дон Кихоте». Он поразил меня, совсем еще маленького, своей сумасшедшей актерской энергией и отдачей, и я загорелся всерьез заняться классическим балетом.
— Интересно, Ваня, тебе с самого начала говорили, что у тебя выдающиеся балетные данные?
— И.: Я в пять лет уже станцевал вариацию из «Дон Кихота»…
— …ничего себе!
— И.: Так что, наверное, был потенциал. Не могу сказать, что всё складывалось легко, но мне с самого детства нравилось работать. Я не любил праздно бегать по училищу, играть в салочки или сидеть в компьютерном клубе, мне это было просто неинтересно, да и какой от всего этого толк? Занимался только тем, что могло принести какой-то результат. Я всегда был лидером, даже английский язык выучил по этой причине. Когда я приехал работать по контракту в Нью-Йорк, в Американский театр балета, то подумал: как же так, я не буду душой компании? И начал учить язык. Наверное, природой в меня заложено быть в центре внимания. (Улыбается.)
— В Большой театр тебя пригласили после победы на Московском международном конкурсе артистов балета. Тогда все только и говорили про феномен Ивана Васильева.
— И.: Пригласили чуть позже. Золотую медаль на конкурсе в Москве я получил в пятнадцать лет.
— М.: Кстати, мы там первый раз с Иваном увиделись: в тот год я тоже стала лауреатом.
— И.: Нет, впервые мы встретились раньше, когда ты приезжала на концерт к нам в Минское училище. Неужели не помнишь? Я участвовал в одноактной постановке, поставленной специально для меня, а Маша танцевала в «Щелкунчике». Правда, тогда мы не познакомились.
— Почему?
— И.: Я вообще был застенчивым мальчиком. Выходил на сцену, танцевал, а дальше оставался в своем мире. Каждый раз, когда в минском театре давали балет, я обязательно был в зрительном зале, на галерке. Одноклассники по училищу удивлялись: «Зачем ты столько раз ходишь на одну и ту же постановку?» А я не понимал, как можно пропускать, исполнители-то каждый раз другие, есть чему поучиться.
— Видишь, ты интуитивно чувствовал то, что не понимали сверстники. Твой старший брат Виктор тоже балетом занимается. Ты по его стопам пошел?
— И.: Нет, скорее, он пошел по моим. Так получилось, что мы начали заниматься вместе в народном ансамбле, а дальше я его везде опережал. Я поехал в Минск, через год он туда приехал. Когда я пришел в Большой, он поступил в Московскую академию хореографии. Сейчас брат работает в Большом театре в мимансе, так что в штате один Васильев все-таки есть! (Улыбается.) А меня в Большой звали трижды.
— Пришлось уговаривать?!
— И.: Первый раз позвали на разговор, когда я был на конкурсе в Перми, поэтому приехать не смог. Я выиграл пермский конкурс, и мне позвонили второй раз, но у меня в то время были госэкзамены в училище. А на третий раз мне уже фактически прислали железнодорожный билет. Я познакомился с руководством, и мне сразу предложили стать солистом.
— Обычно-то все начинают с кордебалета.
— И.: В Большом такое случилось первый раз: семнадцать лет, только со школьной скамьи — и сразу солист.
— А ты сам считал, что всё это в порядке вещей, или воспринимал как дар судьбы?
И.: Какой дар судьбы? Просто я стремился к тому, чтобы всё так и случилось. В двадцать лет я уже стал премьером балета, минуя позицию ведущего солиста.
— У Маши в этом смысле всё ровно, гладко, ступенька за ступенькой.
— М.: Да, я прошла в Большом все ступени: от артистки «второго кордебалета» до ведущей солистки. А насчет гладко… Я отлично понимала, что руководство делает ставку на других балерин, не на меня. Мое поколение пережило четыре смены руководства! Это значит, что каждый раз надо заново доказывать, на что ты способен, что психологически очень сложно. Первой главной ролью стала Анастасия в «Иване Грозном», которую я начала репетировать еще будучи в кордебалете. Потом «Спартак», и дальше новые интересные роли. Я танцевала с самого детства везде и всегда, хотя в семье не было людей творческих профессий: папа — химик, мама — экономист. Но у меня всегда было взрослое отношение к делу: мы же с самого маленького возраста принимали участие в спектаклях Большого театра, а это колоссальная ответственность: ты отвечаешь за то, что делаешь на сцене.
— К вопросу о сцене. Иван теперь еще и хореограф. Когда ты почувствовал потребность ставить балеты?
— И.: Даже раньше, чем танцевать. Мне всегда хочется делать что-то новое, иначе скучно. Маша постоянно слышала, что я хочу ставить, и вот однажды она мне сказала: «Хочешь — ставь». То есть фактически подтолкнула меня к реализации мечты.
— М.: Когда Ваня сочиняет балет, это отдельная история. Человек полностью погружается в свой мир. Он может среди ночи проснуться, включить музыку, начать что-то мне рассказывать или даже показывать.
— И.: Несколько моих постановок — в репертуаре Михайловского театра, где я сейчас служу. 31 декабря на сцене Эрмитажного театра будет премьера моего двухактного балета «Рождественская история» по мотивам повести Диккенса «Рождественская песнь», я сам танцую героя по имени Скрудж.
— У Диккенса это очень любопытный персонаж: негодяй, эгоист, который в финале из скупердяя превращается в щедрого человека. Настоящая рождественская история.
— М.: А у меня 25 декабря предпраздничная премьера: я впервые станцую Машу в легендарном балете Юрия Николаевича Григоровича «Щелкунчик».
— Две такие шикарные премьеры — это лучший подарок к Новому году! А как насчет самого праздника? Если Иван танцует 31 декабря в Питере, значит, Новый год вы будете встречать врозь?
— И.: Я специально назначил свою премьеру на шестнадцать часов, чтобы потом успеть на самолет в Москву. Так что Новый год мы обязательно встретим вместе!
Филипп Авдеев
Спасательный крюк
Мне нравится то, что делает в профессии актер Филипп АВДЕЕВ, а я слежу за его творческой судьбой с момента возникновения «Гоголь-центра».
Филипп — один из тех одаренных учеников Кирилла Серебренникова, кто составил костяк нового, по сути, театра. Шесть лет назад я снимал Авдеева в передаче «Кто там…», восхищенный его игрой в спектакле «Митина любовь» по рассказу Ивана Бунина.
Тогда, в передаче, очень точные слова о своем актере сказал Кирилл Серебренников: «Филипп — человек с принудительным обаянием, — ты можешь растаять, когда видишь его. Но меня обмануть трудно, и я чувствую, как он серьезно развивается вглубь».
За эти несколько лет Авдеев определенно вырос, сделал прорыв в театральной карьере. А кинематограф, как признается актер, он пока изучает, ведь кинопроцесс устроен совсем по другим законам. С этой темы мы начали наш разговор на сочинском «Кинотавре».
— Ну что, привет, дорогой.
— Привет.
— На «Кинотавре» в конкурсной программе — фильм с твоим участием «Выше неба», ты играешь такого немножко инфантильного юношу. Тебе сейчас сколько лет?
— Двадцать семь.
— Двадцать семь. А кинорежиссеры продолжают видеть тебя милым юношей с каким-то надломом и внутренней драмой. Наверное, самому уже скучно всё это играть?
— Видимо, я хорошо сохранился, раз до сих пор видят. (Улыбается.) Ну, это вообще такая тема, над которой я думаю в течение последнего года. Тут ведь есть много спектров. Во-первых, у нас в кино кастинг-директора, продюсеры, режиссеры в основном все-таки пользуются тем амплуа, которое…
— …уже проверено.
— Да. Они знают, что человек точно сможет работать на тот результат, который нужен фильму. Так что в каком-то смысле русские актеры — заложники этой ситуации: у меня голубые глаза, и есть такое стойкое ощущение, что я, мол, такой романтический и инфантильный человек. Может быть, это так и есть, — я не могу точно сказать, что знаю себя вдоль и поперек. Но все-таки я разный: в какой-то период жизни я такой, а в другой период — совсем иной. Кто-то это замечает, а кто-то смотрит через призму своего восприятия. Мне повезло, что в кино были опыты работы с разными режиссерами и в каких-то работах удавалось найти в себе что-то новое и нетипичное. В общем, я пока исследую русский кинематограф и для себя решил, что фильм «Выше неба» — для меня это такое прощание с юностью. Просто уже, конечно, хочется пробовать себя в другом ключе и больше экспериментировать.
— К счастью, в твоей жизни есть театр, «Гоголь-центр». И вот если бы кинематографисты увидели тебя, скажем, в новом спектакле «Спасти орхидею»! Ты играешь… бабушку лет восьмидесяти, и играешь замечательно — ничего не утрируя, не комикуя, не добавляя никакого гротеска, а только внутренней своей энергией создавая удивительно трогательный образ. Ты даже голосом ничего не добавляешь в эту историю, ну никаких дополнительных красок. И в какой-то момент даже забывается, что на сцене молодой актер Филипп Авдеев.