Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 54)
— Ты говоришь, Сокуров учит студентов, что не должно быть жестокости и насилия на экране, но у тебя и насилие, и жестокость в фильме есть. Причем до такой степени, что хочется глаза от экрана отвести.
— Если вы про сцену казни, то там звуковое насилие. Визуальное насилие там две секунды идет. Ты не видишь, что происходит. Там не надо закрывать глаза, там надо закрывать уши, чтобы этого не ощущать.
— Я вообще твой фильм воспринимаю как притчу, со всеми атрибутами этого жанра. Ты снимаешь фильм в стиле ретро — события разворачиваются в 1998 году. Ты ведь тогда был еще совсем маленьким. Почему, Кантемир, ты пошел вглубь истории?
— С одной стороны, это вызов для меня как для режиссера. С другой — это место памяти, отрезок, который будет со мной на протяжении всей жизни. У меня всегда в памяти всплывают девяностые годы — наверное, потому, что это сопряжено с моим детством. Эти воспоминания не постоянны, они как-то вспышками проявляются. И для меня то время как Атлантида, меня туда тянет почему-то. И мне захотелось показать вот это ощущение того времени.
— Да, но твое детство сопряжено с некоей романтикой, а фильм достаточно безжалостный.
— Я говорю об антураже девяностых годов, а история, конечно, отчасти жесткая. Но она универсальная. Мне кажется, что она могла произойти в любое время в любом месте — в Европе, в центральной части России. История взаимоотношений в семье, похищение человека… Эти ситуации очень универсальные.
— Ты еще и один из сценаристов фильма. Что тебя лично в этой истории волнует и цепляет?
— Меня лично цепляют и, надеюсь, всегда будут цеплять только человеческие взаимоотношения. Эта тема будет всегда актуальна. Ее можно исследовать всю жизнь, и всегда будет что-то новое. Наш преподаватель по сценической речи говорил, что все сюжеты — из Библии, что ничего нового мы уже не придумаем. И когда мне рассказывали о похищениях на Северном Кавказе, мне было интересно, как семья может повести себя в такой критической ситуации, потому что человек в критической ситуации часто ведет себя неправильно, он делает неправильный выбор. Если нам, как авторам, удается оправдать этот морально неправильный выбор, то здесь рождается какой-то художественный слой, который очень ценят в кинематографе. Потому что наблюдать за человеком, который ведет себя так же, как и мы, в жизни, — это не очень интересно. Нужен диссонанс, столкновение моральных принципов. Когда мы работали над сценарием, мы задумывались, насколько гуманно просить близкого человека о самопожертвовании. Да, вы родители, но какое право вы имеете просить ребенка жертвовать собой ради спасения другого человека. Мы очень долго пытались найти эту человеческую природу. Где-то это удалось, где-то не очень.
— У фильма очень конкретное название — «Теснота». Теснота чувствуется во всем, у тебя даже на экране очень тесно: всё заставлено какими-то предметами, атрибутами. И артисты всё время пробираются через какие-то тоннели. Легкости нет энергетической. Я понимаю, что всё это сознательно, что речь идет о недостатке свободы.
— Да, о недостатке пространства — личностного, внешнего. Личностного — это когда семья давит, родители, религия, а внешнего — это когда три народа живут на таком маленьком клочке земли и это приводит к конфликтам межнациональным.
— А ты сам ощущаешь или ощущал такую психологическую тесноту?
— Ощущал в какой-то степени, когда учился в школе, ощущал тесноту межнациональную, ну и, конечно, внутрисемейную. Но сейчас на Северном Кавказе всё поутихло, особенно в Кабардино-Балкарии. Межнациональных конфликтов прямо таких сильных нет. Но в любой момент это может проявиться.
— Ты переехал в Питер, а в Кабардино-Балкарии сейчас бываешь наездами. Обстоятельства так сложились, или это случилось потому, что индустрия кино все-таки в Москве и Питере?
— Я давно хотел уехать из Нальчика, потому что… там очень плохо существовать молодежи. Там очень сильная иерархия. Если у тебя нет влиятельных родственников, то ты не устроишься на хорошую и значимую работу. Многие кабардинцы, талантливые люди, уезжают из Нальчика, чтобы искать себя в Москве или Петербурге. Я же поначалу уехал со своим сценарием в Москву, искал там деньги. Кому-то нравилась история, кому-то нет. Но продюсеры не были готовы вкладываться в этот материал, потому что никому не интересно смотреть фильм про Северный Кавказ, про кабардинцев, евреев и девяностые годы. А Александр Николаевич Сокуров согласился помочь мне выпустить фильм, и я переехал в Питер, потому что там его фонд, и мы начали подготовительный период. И вот как-то я там уже осел, мне очень нравится Питер. Наверное, сейчас это мой самый любимый город, там невероятная архитектура, люди. Но кинопроизводства как такового там очень мало, всё кинопроизводство в основном сосредоточено в Москве. А так как я хочу снимать кино, то, возможно, перееду в Москву, но хотелось бы работать с той командой, с которой я начинал.
— А когда ты почувствовал в себе лидерское начало? Чтобы быть режиссером, недостаточно быть только творцом.
— Это произошло, когда я учился у Сокурова. Он всегда намекал, что мне нужны лидерские качества. Он говорил, что режиссер должен быть strong, говорил, что, если ты чего-то не знаешь на площадке, никогда не надо этого показывать.
— Сокуров, конечно, тонкий психолог… Скажи, пожалуйста, что твои татуировки означают?
— Вот эта татуировка (показывает), может быть, кажется абстракцией, но если присмотреться, видно, что это две души. Как у Гёте: «Есть две души во мне, от одной хочет избавиться другая». Вот, собственно, такая интерпретация. А это (показывает) такая наколка по молодости, но я о ней не сожалею, она характеризует, что я расту как личность.
— В тебе сплетены две души?
— Человек — очень двойственное существо, мы иногда совершаем такие поступки, которых сами от себя не ожидаем. Есть приземленные чувства и в то же время есть и высокие чувства. Это всё в нас как-то вместе существует.
— У тебя такой стремительный рост идет — и духовный, и профессиональный.
— Надеюсь.
— Успеваешь сам за собой?
— Мне кажется, успех первого фильма — это больше результат везения, нежели профессионализма. Потому что в течение всей жизни ты накапливаешь, накапливаешь, а потом выплескиваешь абсолютно всё в первый фильм!
— А у тебя уже есть идея второго фильма?
— Да, есть, это не связано с Северным Кавказом, это связано с поствоенным временем.
— Опять прошлое.
— Да, опять. История о девушке, которая возвращается с фронта и пытается начать жить заново. И дальше отношение к фронтовичкам со стороны населения и так далее. Посмотрим. Там очень тяжелая структура, мне пока очень нелегко над этим материалом работать. Я снова буду работать в соавторстве со сценаристом. Точно могу сказать: я не буду снимать по заказу. Если история не моя, я за нее не возьмусь.
— Ты занимаешься интересным делом, сочиняешь новый фильм и при этом говоришь, что обязательно должна наступить черная полоса.
— Да. Не знаю, посмотрим. Но очень важно не упиваться этой черной полосой, иначе можно впасть в депрессию. У меня она была уже, когда я жил в Москве. Я тогда отчаялся найти какой-то бюджет на первую картину, потому что когда тебе всё время отказывают, отказывают, у тебя постепенно опускаются руки. И вот этот затяжной депрессивный период — он на самом деле помог мне на съемках «Тесноты», помог найти какие-то художественные вещи.
— Как ты ощущаешь себя в своем возрасте?
— Мне кажется, я такой старик, если честно, — по образу жизни, я имею в виду. Так что возраст — это просто цифры, есть люди сорока-, пятидесятилетние, но ментально они абсолютно дети, у них какие-то подростковые ценности.
— А ты уже старик.
— У меня такое ощущение. В плохом, наверное, смысле больше, нежели в хорошем.
— В чем же это проявляется?
— В том, как я проживаю свою жизнь. Нет во мне какого-то такого юношеского, молодого драйва, импульса.
— Звучит как приговор самому себе.
— Не знаю, честно. Я не очень хочу быть частью киношной тусы, я просто хочу сконцентрироваться на творчестве.
Юлия Снигирь
Крепкий орешек
Настоящим актерским откровением стала для меня Юлия СНИГИРЬ в роли помещицы Салтыковой в многосерийном фильме «Кровавая барыня», показанном на канале «Россия». Удивительно, как актрисе хватило сил, прежде всего душевных, играть на протяжении огромного количества серий такую страшную зловещую героиню, маньяка и садистку, для которой человеческая жизнь не значит ровным счетом ничего! Причем на экране у этой героини почти нет сильных эмоциональных проявлений, — все чудовищные деяния происходят хладнокровно, спокойно, даже обыденно, и от этого становится еще страшнее. А какой убийственный, темный взгляд у Снигирь — Салтычихи! Вот пример блистательного актерского перевоплощения, ведь в жизни Юля очень обаятельная.
Подчеркну, что интервью с Юлей Снигирь мы сделали в 2017-м, еще до того, как «Кровавая барыня» вышла на экраны. И не только «Кровавая барыня», но и «Хождение по мукам», где актриса в то время снималась.
— Юля, ты до сих пор ассоциируешься у многих с фильмом Фёдора Бондарчука «Обитаемый остров». Дебют, главная роль, громкая премьера… Насколько психологически ты тогда была готова всё это пережить?