Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 51)

— Да-да.

— Магомаев — легендарный певец, он до сих пор для многих остается кумиром. Как ты попал в этот фильм? И вообще, знал ли ты что-то о Магомаеве?

— Не знал ничего, так как я не рос в этой стране. Я услышал про Магомаева, уже когда пришел на кастинг. Я с ним познакомился…

— Не с ним, а с персонажем.

— Ну, с его творчеством. Я думаю, что такие люди, как Магомаев, бессмертны, с ними можно познакомиться через их творчество и спустя годы. Это новый человек в моей жизни, и это — обогащение моей жизни. Благодаря ему я погрузился в другой мир, в другую атмосферу. Хотя могу сказать, что 70-е годы в Советском Союзе не отличаются от 70-х в Югославии: это один и тот же дух, эстетика, тоже соцреализм.

— Интересно, что привлекло тебя в личности Магомаева прежде всего?

— То, что он всю жизнь оставался ребенком. У него, конечно, был великий дар. Внешне он был статным, даже немножко брутальным, а внутри оставался ребенком. Он был, мне кажется, достаточно закрытым, но если кому-то открывался, то становился очень мягким и светлым. Магомаев любил рисовать, но прежде всего в нем жила душа актера — это и есть то звено, которое нас связывает, через которое я мог его понять.

— А ты с общался с Тамарой Ильиничной Синявской, женой Магомаева, тоже великой певицей?

— Нет, не общался. Я получил письмо, то есть наша съемочная группа получила письмо, в котором Тамара Ильинична пожелала нам удачи в этом проекте.

— Какой факт из жизни Магомаева тебя особенно впечатлил?

— Наверное, тот факт, что, если бы не было «железного занавеса», он мог бы стать мировой звездой. Его приглашали во многие страны, он мог остаться в Париже, но Магомаев не отказался от своей страны и вернулся. Второй момент — это его решение не идти путем исключительно оперного певца, хотя он блистал на оперной сцене, а всерьез заниматься эстрадой. В то время это был нонсенс. Третий момент — это то, как он любил жизнь! Магомаев, кстати, много курил, но его голос оставался идеальным, потому что он пел всегда с душой.

— Магомаев ведь закончил свою карьеру в самом расцвете сил.

— Тоже, кстати, любопытный момент. Может быть, это связано с его личной жизнью? У них с Тамарой была такая сильная любовь, что, возможно, ему больше ничего уже и не было нужно. А может, он хотел, чтобы в памяти сохранился его уникальный голос, когда он звучал на всю мощь? Всё это загадка, которую хотелось разгадывать, но которую до конца я так и не разгадал.

— А кто играет Тамару?

— Ирина Антоненко, замечательная актриса. Она очень хорошо чувствует партнера.

— Ты начал сниматься в российском кино с легкой руки Никиты Михалкова, — он запомнил тебя в сербской картине, на фестивале Эмира Кустурицы, и позже позвал в «Солнечный удар»…

— Всё верно. Я снялся у Михалкова, потом были фильмы «Духless», «Без границ» — вот так и перехожу из одного российского проекта в другой. Посмотрим, куда это приведет, но сейчас мои желания и стремления связаны с тем, чтобы снять кино про общую историю Сербии и России, потому что, мне кажется, это не просто братские народы, а единый народ. Просто он, скажем так, «разошелся» тысячу лет назад — как одно дерево, где ветки растут в разные стороны.

— Ты про общность менталитета?

— Это и менталитет, и происхождение, и система ценностей. У меня в планах порядка пяти-семи проектов, которые касаются нашей общей истории. Например, один из этих проектов — про Николая Раевского. Доброволец, полковник, который погиб в Сербии в сербско-турецкой войне. Его жизнь и судьба вдохновили Льва Толстого: именно Раевский стал прототипом Вронского в «Анне Карениной». Сердце Раевского похоронено в Сербии, в монастыре Святого Романа (это полтора часа езды от Белграда). По его последней воле тело перевезли в Россию, а сердце оставили в Сербии. Сербская королева Наталья подарила его матери участок, где на месте гибели Раевского построена церковь… В общем, это будет любопытная история о том, что случилось с Раевским-Вронским после трагедии с Анной Карениной.

— Действительно, очень интересно… Скажи, духовная связь с родным братом, ставшим монахом, у тебя по-прежнему сильна?

— Она как была, так и остается достаточно сильной.

— Брат ушел от мирской жизни, потому что у него возникла какая-то неразрешимая ситуация?

— Нет, он не ушел из-за психологической травмы. Причина в другом. Что бы он ни делал, он чувствовал, что жизнь и время проходят сквозь пальцы, и полноту существования брат почувствовал только в православии.

— Став монахом?

— Став монахом, да.

— А тебя он пытался в свою веру обратить?

— Я православный, меня крестили еще ребенком, когда мне был год, по-моему. Брат не старался меня вовлечь, так как я в этом уже был, но он постарался дать мне глубину знаний. Человек должен постоянно внутренне расти. Духовный рост, как рост мышц — надо постоянно тренироваться. Сегодня мы это называем «работа над собой» — self-help. Если человек не хочет тренироваться, он всегда найдет какую-нибудь отговорку: сегодня я не выспался и так далее. А брат обогатил мою жизнь. Он дал мне прочитать беседу святого Серафима Саровского, и там написано о цели христианской жизни. Короткое такое интервью, которое объясняет, что от жизни надо получать прежде всего радость — но только через хорошие, добрые дела. Бог нас сотворил, чтобы радоваться. Грех — это путь, но если ты идешь по этой дороге, то теряешь радость… В христианской культуре есть такое понятие, как «пост». В чем он заключается? Это не то, чтобы ограничивать себя в пище. Такое ограничение — это только владение своими инстинктами. Важнее — контроль разума и ума над телом. Потом есть добродетельность, но не добродетельность безумная, а добродетельность умносердечная, которая имеет свою конечную цель — одуховление жизни. И третье — это молитва, которая делает сознание человека глубже, и он начинает видеть то, чего раньше не видел. Конечно, читать, тренироваться, путешествовать — это круто, но это всё, скажем так, находится на поверхности. А то, что мы затрудняемся объяснить, — например, что такое пост, что такое молитва, что такое добродетельность умносердечная, а не безумная — это вещи, которые стоит исследовать, искать… Вот эти знания меня изменили. Не знаю, до какой степени, — просто я начал себя вести по-другому. То есть раньше я считал себя атеистом или агностиком: допустим, я верю, что что-то там, наверху, есть, но что именно — я не могу понять, ну пусть так и будет. А дальше пришло понимание других ценностей.

— Важно всегда быть в позитиве?

— Это, скорее, благодать, присутствие Святого Духа. А позитив — это когда ты сам себе говоришь: «Мне хорошо, я на позитиве, я делаю добро».

— Насколько я знаю, у тебя в детстве было много увлечений, в том числе спорт. А почему победил театр?

— Когда мне было 13 лет, я пошел в детскую актерскую школу. Там занимались думающие ребята, мне было интересно среди них. А в шестнадцать я поступил еще и в театр, где тоже были занятия, но это такой настоящий, пусть и подростковый, театр, где мы делали спектакли. Таков был мой выбор. А через два года я поступил на актерский факультет.

— Вот ты говоришь: «мой выбор». Тебя с детства приучали к самостоятельности, к принятию решений или всё это было интуитивно?

— Это генетически.

— То есть?

— Мне рассказывали родители, что я начал рано ходить, рано говорить — всё делал рано. Когда мне было восемь лет, я сам через весь город передвигался из одного района Белграда в другой. Это если представить, как кто-то в Измайлово сел в метро, приехал в район Тверской, пересел на трамвай или троллейбус и поехал дальше — в школу, а потом оттуда вернулся сам домой.

— Это была вынужденная ситуация?

— Наверное, да. Родители были разведены, я жил с мамой, мама работала в школе, и иногда так случалось, что некому было меня отвезти. А сам я чувствовал, что могу быть самостоятельным. Хотя район, в котором мы жили, был криминальным: там можно было голову потерять за кроссовки. Но в 90-е небезопасно было везде: мой друг в 13 лет погиб около школы — наркоманы на машине просто его сбили, когда он стоял на тротуаре.

— К счастью, тебя все эти драмы не коснулись.

— Они, действительно, на меня не повлияли. У нас ведь и бомбежка была в 1999-м. Я думаю, 90-е меня немножко формировали, но не так, чтобы уйти в криминал.

— Персонажи, которых ты играешь в российском кино, — это прежде всего мачо, которые пронзают своим циничным холодным взглядом. А мне кажется, Милош, внутри у тебя энергия совсем иная, достаточно теплая…

— Ну так и должно быть: в кино я другой, я не должен быть собой.

— Ещё такой момент. Когда в твоей жизни появилось российское кино, тебе надо было себя как-то менять, ломать — в психологическом плане? И творческом.

— Конечно, надо было. Особенно когда я снимался у Никиты Михалкова, потому что кроме того, что он великий режиссер, он еще был и моим любимым режиссером, поэтому мне очень хотелось его не подвести. Плюс русский язык, который тогда для меня был неизвестным полем, я в нем чувствовал себя очень некомфортно — будто тебе надо танцевать, но ты находишься в одежде рыцаря из Средневековья, в броне тяжелой. Всё вместе это было очень сложным и очень красивым периодом, хотя я сильно переживал. На самом деле, российское общество сильно повлияло на меня, — я стал более открытым. В России люди чаще, чем в Европе, говорят друг другу: «Спасибо», «До свидания», «Я тебя люблю», «Ты такой красивый», — здесь чаще выражают свои чувства. Даже когда говорят: «Ты не мой человек». Вот это мне нравится. Мне кажется, когда ты открыто выражаешь свои чувства, жизнь становится богаче, объемнее. Ты вдруг задумываешься, например: «О господи, когда я последний раз говорил маме, что я ее люблю?»