Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 42)
— Тебя тогда успокоили, мол, всё будет хорошо, только оставайся?
— Да, пообещали многое. Дали больше денег. Хотя я денег не просил. Я стал одним из самых высокооплачиваемых артистов в театре. Мне сказали, что поговорят с продюсерами, может, какие-то фильмы предложат. И в результате уговорили остаться. Но ничего не изменилось. Денег было больше, а с творчеством всё то же самое. Такая же рутина: встаешь, репетируешь… Скучно. От балерин всё время выслушиваешь негатив. И я ушел из театра. Мне позвонил Алексей Ратманский, и я собрался лететь в АВТ, в Нью-Йорк.
— Уточню. Алексей Ратманский — хореограф АВТ.
— Да. Он написал мне, что ждет, поможет, если надо, что очень хотел бы, чтобы я приехал. И директор ABT тоже мне написал. И вдруг какой-то произошел бум. Ко мне подходит Рэйф Файнс, голливудский актер, и говорит, что хочет снимать фильм про Нуреева со мной в главной роли. Мне звонят продюсеры мюзикла, предлагают роль. Не петь, конечно, но протанцевать весь мюзикл. Меня зовут в шоу «Звезды на острове» (аналог «Последнего героя». —
— Сережа, а что за тату-салон у тебя был?
— Тату-салон мы открыли на пару с другом где-то за три месяца до моего ухода из театра.
— Зачем тебе это надо было?
— Не знаю, мне нравятся мальчишеские тусовки. Самая счастливая жизнь у меня была, когда мне было пять-шесть лет, еще до гимнастики, когда мы с ребятами бегали по улице с автоматами, когда я принадлежал себе и ни к чему не был привязан. От салона было такое же ощущение. Туда приходили разные люди, у них не было работы, и они весь день занимались чем хотели — делали татуировки, играли в приставки, пили, курили. Там была совершенно другая атмосфера, в отличие от театральной, где все что-то из себя строят. Это были простые, свободные, сильные парни, мне очень нравилось с ними общаться. Я и себе сделал татуировки. У меня их тринадцать штук. На балете я тогда не сосредотачивался вообще. До четырех утра сидел в тату-салоне (он на ночь не закрывался), утром шел в театр и просто отрабатывал. А когда я ушел из Королевского балета, я всё бросил: и тату-салон, и девушку — всё.
— В театре как восприняли весть о твоем окончательном уходе?
— Мне сказали, что директор плакала. В театре был концерт в тот вечер, коллеги видели, что у руководства прямо траур был, сидели все, не знали, что сказать. К людям я относился хорошо, и они ко мне в принципе тоже.
— Ну и что дальше? Ты говорил о массе заманчивых предложений.
— Так как съемки фильма о Нурееве затормозились, я решил все-таки продолжить карьеру танцовщика, чтобы какие-то деньги зарабатывать. Я наконец решил поехать в Нью-Йорк. Полетел с одной сумкой в тринадцать килограммов. Это были все мои вещи. А когда я прилетел и поговорил с директором АВТ, мне стало понятно, что он боится меня брать, что он наслышан из прессы…
— …о твоем сложном, непредсказуемом характере?
— Думаю, да.
— Получается, ты стал персоной нон-грата в балетном мире.
— Да. Все, кто раньше делал мне предложения, начали потихоньку уходить, и это, конечно, страшно, когда все от тебя уползают. Заходишь в Интернет — а никаких предложений нет.
— При том что тебе всего двадцать два года.
— В тот момент всего двадцать один… Мне посоветовали поговорить еще раз с Кевином, директором АВТ. Сказали, что Кевин просто боится новичков. Посоветовали поехать в Россию, в Мариинский театр, начать танцевать там, а потом вернуться в Нью-Йорк.
— Поразительно, ты, танцовщик с мировым именем, должен был начинать карьеру заново.
— Сложно было, да. Я четыре месяца не занимался, тело потеряло форму, я даже не мог показать, чего я стою, что я могу, чему научился. Нервы были на пределе. Я поехал в Питер с той же тринадцатикилограммовой сумкой. В Питере я даже не обговаривал ни деньги, ни где я буду жить, ни что танцевать — вообще ничего. Мне дали общежитие, где была пустая комната и в ней телевизор. И я начал ходить в театр просто заниматься, ничего не репетируя. Я думал тогда: зачем всё это? В Лондоне у меня была двухэтажная двухкомнатная квартира, а я выбрал вот эту каморку. Питер не сильно отличается от Лондона, такая же погода… Никакой перемены не чувствовалось, с работой тоже никакой ясности. Все друзья остались в Лондоне, здесь мне не с кем было общаться, и началось какое-то душевное опустошение. Я целых два месяца сидел без работы, ждал. У меня в Лондоне два спектакля в неделю было, а тут я сижу и сижу. Настроения никакого. И в этот момент появляется Игорь Зеленский…
— …руководитель балетной труппы Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко.
— Он написал мне, предложил встретиться. Встретились, решили вместе пообедать, и во время обеда я понимаю, что этот человек мне очень интересен как личность. Я еще не знаю, какой у него театр, какой репертуар, мне интересен именно он — харизматичный мужчина, надежный, как стена. Он меня позвал к себе посмотреть театр. Я приехал, посмотрел и решил переехать в Москву.
— Ну и что? Появилась в Москве стабильность?
— Сначала тоже была депрессия. Но я потихоньку привыкал, а Игорь Зеленский меня поддерживал — он постоянно мне звонил, никогда не оставлял меня наедине с самим собой. И в итоге моя душа успокоилась, я стал входить в форму и двигаться вперед.
— Где сегодня твой дом, как ты чувствуешь?
— Дома пока нет. Я не обзавожусь хозяйством, вещами, потому что уверен, что еще много раз буду менять место жительства. Я недавно в Новосибирск летал выступать, в Нью-Йорк, в Лондон полечу на несколько месяцев. Хочется, конечно, возвращаться с гастролей домой, в приятную домашнюю атмосферу. И чтобы любимая девушка была. Но я думаю, у меня не скоро такой дом появится.
— Мы сейчас говорим о твоей судьбе, и у меня такое ощущение, что она не укладывается в рамки твоего возраста. Ты сам об этом задумывался?
— Я всегда чувствовал себя намного старше сверстников. Я пошел в школу раньше других, раньше начал танцевать, раньше других премьером стал. У меня как-то всё очень быстро происходит, и это делает жизнь интересной. Я не люблю продумывать заранее, что будет дальше, — тогда скучно становится жить.
Часть вторая. Минорная
В 2014 году руководство Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, в преддверии 100-летнего юбилея театра, предложило мне сделать цикл встреч с ведущими артистами театра. Предполагалось, что встречи будут проходить на Малой сцене в присутствии зрителей и сниматься на камеру. Я предложил первый такой публичный разговор сделать с Сергеем ПОЛУНИНЫМ.
Мы заранее пообщались с Сергеем, обсудили детали и выбрали конкретную дату — в мае. А за три дня до назначенной даты Полунин исчез. Его не мог найти никто: ни директор, ни руководитель балета. На мои телефонные звонки и эсэмэс он тоже не отвечал. На свой страх и риск мы решили все-таки не отменять этот вечер, надеясь, что в назначенное время Полунин появится в театре. Он и появился — за 20 минут до начала! Все были в таком оцепенении, что никто даже не спросил, что случилось. Я задал единственный вопрос: «Ты будешь переодеваться?» Сергей пришел в спортивном костюме и кроссовках. «Нет, мне так удобнее», — сказал он. И мы начали беседу.
— Твои поклонники, Серёжа, захотели в самом начале встречи преподнести тебе цветы. Посмотри, какой роскошный букет!
— Спасибо.
— Приятно получить такой подарок?
— Приятно.
— А почему ты задумался, прежде чем ответить?
— Я не люблю, когда цветы обрезают. Как будто режут по живому… Но в принципе внимание я люблю.
— В свое время я снимал фильм про Майю Плисецкую, и она сказала такую вещь, которая меня поразила. Она говорила, что часто выходила на сцену без разминки, неразогретая, и привела пример. Балет «Дон Кихот», дают третий звонок, а Плисецкая еще только делает прическу. Все в шоке, а она в таком расслабленном и прекрасном настроении. Потом начинается спектакль, и как говорит Плисецкая, только к середине она набирает тот уровень, которого от нее ждут. Потому что для нее главным было не показать, на что она способна, а получать удовольствие от танца. Мне кажется, всё это можно отнести и к тебе.
— Наверное. У меня, кстати, была в чем-то похожая ситуация. В день премьеры «Дон Кихота» я проснулся дома за 40 минут до начала спектакля.
— То есть в 18.20?
— Да. Сразу мысли — звонить в театр, что заболел. Но думаю: еще пять минут полежу. Главное — успокоиться. На пять минут вперед перевел будильник и продолжал лежать.
— Какие у тебя железные нервы! Наверное, телефон кипел от неотвеченных звонков и эсэмэсок.
— По-моему, звонили, но я всегда отключаю звук телефона, когда ложусь спать. Потом я быстро собрался и побежал в театр.
— Как прошла премьера?
— Всё хорошо. Просто больно поначалу было очень, сложно танцевать без разминки. Но как однажды мне кто-то сказал: львы не разогреваются перед тем, как атаковать, то есть в нас уже всё заложено.
— Серёж, тогда еще один пример из твоей практики. В театре имени Станиславского и Немировича-Данченко шел балет «Лебединое озеро», и ты в какой-то момент, прямо во время спектакля, вдруг ушел со сцены.