Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 29)

— Кстати, я помню, как ты играл в водевиле — дипломном спектакле в Щукинском училище.

— Господи, ты это помнишь, это же было двадцать лет назад, офигеть!

— Я помню все этапы твоего большого пути, Юра. Могу тебе сказать, что там, в дипломном спектакле, ты выделялся не только очень высоким ростом, но и тем, как по-актерски точно существовал на сцене. Честно скажу, я никого не запомнил, кроме тебя, — ты тогда уже был состоявшимся артистом. Я был уверен, что у тебя успешно сложится театральная судьба. Но ты всё сразу оборвал.

— Ну почему же, какая-то театральная судьба у меня все-таки была.

— Я имею в виду твой отъезд в Америку после института.

— Да, я тогда сразу уехал. У нас в России мыслят какими-то стереотипами, стандартами: окончил институт — должен обязательно показываться в театры.

— Ты не показывался никуда?

— Я никогда никуда не показывался. Просто у меня были однокурсники, которые просили меня им подыграть на показах. Меня брали в Вахтанговский театр, еще куда-то, но я не собирался идти в штат. Вот эта репертуарная жизнь театра и вообще система того, как государственные театры существуют, — это всё просто не мое. Я не говорю, плохо это или хорошо. Просто это не для меня.

— А почему, Юра?

— Потому что мне кажется, что мир гораздо шире, чем конкретный театр, которому ты посвящаешь 365 дней в году, когда ты в принципе не можешь просто даже физически ни уехать куда-то, ни сняться где-то.

— Но многие ведь живут в таком ритме: уезжают на съемки, как-то договариваются.

— Да, живут. Но я тебе вот что скажу, Вадим. Я сейчас снимался в «Воскресенском», общался с ребятами, и я знаю, что многие молодые артисты уходят из театров со словами «зарплата 30 тысяч рублей, некая стабильность, но я ничего не вижу, что происходит за пределами театра». То есть театральная судьба — это такой вопрос спорный.

— Ну ты просто слышишь то, что хочешь услышать. Я же знаю многих молодых актеров, которые мечтают работать в стационарном театре, в хорошем театре с хорошей режиссурой. А у тебя своя ментальность. Ты же в детстве жил с мамой в Канаде, Америке. Ты — человек мира, у тебя природа другая.

— Наверное, ты прав. Действительно, с детства я очень свободолюбив, не знаю, с чем это связано. Не люблю ощущения, что я что-то кому-то должен. В театре я всегда чувствую себя как-то скованно. При этом, слушай, есть потрясающие театры — Театр наций, «Гоголь-центр», Театр Льва Додина, где есть гениальный мастер, которому ты хочешь отдать душу… Мы, артисты, — как пластилин, нам всегда хочется, чтобы с нами был Бог-режиссер, который из нас сделает то, что хочет, с которым интересно. В целом сейчас мало режиссеров, которые могут по-настоящему актера «развернуть».

— Тут я с тобой согласен… Ты выстраивал свою карьеру буквально семимильными шагами. В 15 лет поступил в «Щуку». Откуда такое рвение?

— Вот фиг его знает, Вадим! Я сейчас вспоминаю свою юность и понимаю, что в 15 лет поступать и учиться в вузе еще рано. Опять же, каждому своё, но я просто помню себя: такой вот высокий и яркий, ходил весь на шарнирах, вроде бы талантливый, и все это понимают, но никто ничего со мной сделать не может. У нас был прекрасный художественный руководитель курса, Александр Константинович Граве, но педагогика не была его вселенной. Я реально просто болтался по институту, пока меня на третьем курсе Владимир Иванов не поставил сначала на один отрывок, потом на другой. По большому счету профессию я начал понимать только во время своей первой театральной работы, в «Современнике» — с Кириллом Серебренниковым и Мариной Неёловой, когда мы репетировали «Сладкоголосую птицу юности» Теннесси Уильямса. А по-настоящему узнал механизм этого дела, почувствовал себя хорошим, профессиональным артистом, может быть, только в прошлом году, как ни странно.

— Да что ты!

— Вот в прошлом году я закончил сниматься в «Воскресенском», где играл хирурга Воскресенского.

— Как зацепила тебя эта роль. Всё время к ней возвращаешься.

— Там был очень хорошо придуман персонаж, и всё сложилось как пазл — моя личность эмоциональная, физиологическая и духовная, и грим, который мы придумали. Я прямо это прочувствовал. Знаешь, когда долго играешь кого-то, то так или иначе в какой-то момент начинаешь будто жить через призму своего героя, а это хирург, он такой себе крутой чувак вообще, такой прям суперпацан. Я вспоминаю и думаю: «Блин, как классно вообще было быть Воскресенским».

— А что за сложный грим у тебя?

— Ну там вообще несложный грим, просто у меня была борода — я тебе фотографию, если хочешь, пришлю.

— Пришли в вотсап. Недавно ты снялся в фильме Михаила Идова «Юморист»…

— А вот там был парик. (Смеется.) Как сказали мои друзья, «Юр, ты уже как Никита Михалков: надел на себя усы, парик — неважно, просто ты заходишь в кадр и говоришь какой-то текст». (Смеется.) «Юморист» — дебютный фильм Миши Идова, там прекрасный сценарий, много иронии, и фильм такой до боли «идовский» — он в детстве тоже уехал за границу и жил где-то или в Америке, или в Германии. Но всё равно он «плоть от плоти»… Мы все такие, понимаешь, россияне. (Улыбается.) Роль там у меня совсем небольшая. Мне кажется, у меня получился довольно смешной человек, он, типа, звезда советского кино, ездит за границу, и вот он только приехал оттуда и увидел там все эти иностранные штучки, которые его потрясли, и он об этом рассказывает с таким рвением. То есть он плейбой. Когда мы думали об этом персонаже, то вспоминали наших советских звезд: Абдулов, Янковский, Боярский. Получился такой собирательный образ. И съемки были в кайф!

— Хочу от съемок вернуться к истокам. То, что ты в 15 лет сдал в школе экстерном экзамены и поступил в «Щуку», это была твоя идея или, может, родители подсказали?

— Ты знаешь, это была моя идея. У меня всегда было какое-то шило в одном месте.

— Хотел вырваться из собственной оболочки?

— Или так. Я же учился в киношколе — собственно, многие оттуда вышли, и Женя Цыганов. Мы вместе там учились и вместе поступили на первый курс. Женя проучился со мной первый курс, а потом… Видишь, он уже тогда был таким умным и глубоким артистом, он понял: «Нет, мне надо поступать к Петру Наумовичу Фоменко». Я не мог такими категориями тогда размышлять, но не суть. И в какой-то момент я подумал, мол, хватит уже в киношколе учиться, сдам-ка я быстро экзамен. Но что-то пошло не так, времени не было, и я такой «ладно, фиг с ним», купил в переходе какой-то аттестат и поступил в Щукинское училище. (Смеется.) Говорю крамольные вещи, которые, может быть, не стоит говорить.

— Ну что уже, всё равно сказал. Тебе было пять лет, когда вы с мамой уехали в Канаду, в десять лет ты вернулся в Москву, к отцу. Почему? Какая была мотивация?

— У меня, естественно, не было мотивации — мне было всего десять лет. Не я принимал решение, это было стечение обстоятельств в жизни моей мамы, которая уехала с двумя детьми и одним чемоданом в Канаду в 1982 году. Они с отцом были женаты много лет — может быть, в какой-то момент они плохо разошлись, но все-таки это были глубокие связи. Мама посылала меня в Москву, к отцу, на какое-то время и не думала, что это решение станет судьбоносным. Я тоже был мальчиком непростым, требовал папу — короче, я был такой весь нервический, что называется. И я поехал к отцу и к его новой жене, которая, в общем-то, стала мне второй мамой, она меня воспитывала. Вот так сложилось.

— В десять лет ты, наверное, даже не почувствовал перемен?

— Многое стоит за этим вопросом, просто это долго рассказывать. Может быть, только сейчас, к тридцати восьми годам, я разобрался в себе. Конечно, отношение родителей друг к другу влияет на становление характера. Но я вообще никого не виню, наоборот — я полон любви к ним обоим, да и ко всем вокруг.

— Ты сказал, что отношение родителей влияет на характер. Каким ты был — кроме «нервической» составляющей?

— Я был отдельным.

— Волчонком?

— Волчонок… (Долгая пауза.) Ну, наверное, и волчонком тоже был, да. При этом я был, да и сейчас остаюсь, очень ранимым. Хотя, конечно, во мне всегда была сила, которая меня двигала вперед, и что-то я, видимо, пытался всем доказать.

— Всем или кому-то конкретно?

— Сейчас уже понимаю, что доказывать что-то надо только самому себе. Но когда твоя личность только формируется, в тебе много всяких комплексов, появившихся по разным причинам, — это и родители, и переезды, и отношение родителей к тебе, еще что-то. Можно сказать, что я был всё время как пружина. Но, видишь, мы не можем просчитать всех миллиардов путей — значит, всё это мне было нужно.

— Тебе исполнилось 19, когда после института ты вновь поехал в Америку. Ты один туда отправился?

— Да. Ну я был самостоятельным парнем. На третьем курсе я сыграл свою первую большую роль, это был мой прорыв — в фильме «В августе 44-го…». Потом я отучился четвертый курс, закончил, заработал каких-то денег и поехал. Сначала к маме в Ванкувер, потом в Лос-Анджелесе провел какое-то время и вернулся в Россию. Здесь у меня началась профессиональная история: Серебренников, который пригласил на главную роль в «Современник», и дальше, дальше, дальше, а потом опять, видишь, я здесь так или иначе… Не отпускает меня Запад.