Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 21)

— Вот, насчет поступков. Ты ведь сначала учился в Щукинском институте.

— Много было исканий. Я ведь сбежал из Мастерской «Режиссер театра» в киношколе, потому что решил, что буду рокером и буду играть на гитаре. И пошел в звукорежиссеры, чтобы научиться разбираться со звуком. Но в результате поступил на актерский факультет в «Щуку». Отучился год, за что я страшно благодарен педагогам, особенно мастеру Алексею Владимировичу Граве — хорошему актеру, очень чувствительному и интеллигентному человеку. В конце первого курса я не стал сдавать экзамены и пошел заново поступать, с самого первого тура, В ГИТИС, потому что хотел учиться у Петра Наумовича Фоменко. Когда я сказал о своем решении Граве, он меня выслушал, а потом сказал: «У меня одни девчонки остались. Эх, ну ладно…» Главное, он меня понял.

— Обнуление может случиться у человека в любой момент, важно этот самый момент не пропустить.

— Для каждого человека такое состояние — подарок. Вот мы репетировали с Петром Наумовичем «Бесприданницу». Фоменко записывал всю партитуру. А через год наших репетиций он вдруг говорит нам: «Я думаю, давайте начнем всё заново».

— Здорово. У тебя, кстати, отличный Карандышев получился. А какая Полина Агуреева в роли Ларисы Огудаловой!

— Для нас всех это важная работа. Это наша битва за то, чтобы прорваться через драматургию Островского и через эти роли, которые крупнее, мощнее нас. Фоменко предложил такой материал, который нам был еще не по зубам. Это тяжелый спектакль, но тем и прекрасный. Никто не обещает тебе, что будет победа, — каждый раз ее надо заработать.

— Пройдя такую мощную школу Фоменко, не страшно было самому занять режиссерское кресло?

— Ну, доверие — это, наверное, самое важное в совместной работе, и его, конечно, надо заработать. Вот с Екатериной Сергеевной Васильевой не было проблем. Потому что ей не страшно, она вообще бесстрашный человек. Она может попробовать и глупость, если ей кажется таковой какое-то мое предложение по мизансцене, — вместо того чтобы убеждать меня, — а остальные артисты… Во-первых, мне кажется, что они все прекрасные, ну и мне захотелось, чтобы были именно они.

— Я уверен, что ты, Женя, как человек рефлексирующий, открыл в себе новые грани благодаря этому опыту.

— Мне кажется, мы с этого начали наш разговор — про открытия. У меня была такая история. Когда мне было 20 лет, мы с ребятами решили записать альбом, нас было шесть человек. Я снялся у Юрия Грымова в фильме «Коллекционер», взял эту небольшую сумму, которую мне тогда заплатили, пришел на студию грамзаписи и сказал: хочу с парнями записать альбом. В общем, у нас и материал был не то чтобы такой жирный, но мы начали записывать, и я получил колоссальное удовольствие от этого процесса. Пару месяцев мы писались, две недели сводили звук. Я учился тогда на четвертом курсе ГИТИСа, то есть мне нужно было урывками мотаться между дипломными спектаклями и еще чем-то, но это был, наверное, ярчайший период в моей жизни: ты это придумал, осуществил, и тебе не жалко на это тратиться ни энергетически, ни эмоционально. Это была большая история. Мы много работали, мало спали. Понятно, что дело молодое, но это не тяжело, когда у тебя внутри есть включение… В этом смысле самая сложная история — полюбить материал, увлечься им. Когда ты не финансово мотивирован, а творчески. Бывает, ты приезжаешь на съемочную площадку, тебе дают текст, ты понимаешь, что он чудовищный, но ты должен его сказать. Плюс на картине элементарно отсутствует художник по костюмам. Бывает всё что угодно. В результате начинаешь понимать: ты профнепригоден именно в силу того, что потерян интерес к тому, что ты делаешь. Вот это неприятная история. Думаю, в режиссуре то же самое.

— Ты легко существуешь в параллельных творческих мирах или погружаешься в один-единственный проект?

— Предпочитаю все-таки второй вариант. Хотя бывает, что сочетаются две какие-то истории съемочные, и иногда это хорошо, чтобы окончательно не заиграться. Вот я выпустил спектакль, и вскоре, первый раз за прошедший год, у меня начались большие съемки, то есть появилась возможность немножечко себя переключить на другую работу.

— Ты имеешь в виду фильм «Утиная охота» по Вампилову?

— Ну, это не совсем «Утиная охота». Это скорее фантазия на тему пьесы Вампилова. Режиссер Александр Прошкин перенес действие в наши дни. Знаешь, на съемках этой картины была удивительная атмосфера, редкая для сегодняшнего кино. Вот озеро, идет дождь, стоят два человека, закутанные во что-то, — это оператор Шандор Беркеши и сам Прошкин, — на них льется этот ливень, они стоят, смотрят куда-то вдаль, и рядом стоит человек под зонтиком, с микрофоном. Страшно унылая картинка, но ты сидишь под козырьком, видишь всё это и понимаешь, что такой и должна быть, наверное, работа на съемочной площадке. Без каких-то криков, без этих «ребята, ребята, не успеваем, давайте, у нас сегодня еще четыре сцены». Это можно сравнить с тем, чем виниловая пластинка отличается от «цифры», — это ощущение тепла.

— Ты так вдохновенно описываешь эту картину. Теперь будешь двигаться в кинорежиссуру?

— Думаю, да, это интересная история.

— Ты же снял короткометражку, или я ошибаюсь?

— Это было давно, для канала «Звезда» мы снимали, «Личные отношения» называлось. Снимали с оператором Петей Духовским — по-взрослому, на пленку, что вообще уже редко делается. У нас был один съемочный день, я выбирал артистов, декорации. Это такое счастье: один день снимаешь — и фильм уже готов. Когда мы закончили, Петя Духовской, очень опытный человек, сказал: давай сразу еще что-нибудь снимем… У меня есть три истории, которые лежат и с которыми я время от времени к кому-то суюсь. Но пока продюсерская мысль во мне не очень работает. Есть и театральные истории, а еще какие-то незаписанные песни — они ждут своего часа, когда мы с парнями опять соберемся вместе. А еще в Московской филармонии мы сделали концертную программу с дирижером Владимиром Юровским. Называется «Прометей», по трагедии Эсхила. На сцене — четыре рояля, арфа, духовые инструменты и целый хор. И мне нравится, что я являюсь частью этого музыкального безумия.

— Все-таки удивительно. Ты так насыщенно и интересно живешь, и при этом я знаю, что твой мир достаточно замкнутый.

— Ну может, это какие-то страхи. Есть такой вариант.

— А чего ты боишься?

— Ну, иногда не наговорить лишнего.

— Я не верю, что ты закомплексованный человек, который боится что-либо не так сделать или сказать.

— И тем не менее. Нет, ты что, предлагаешь мне сейчас провести анализ себя, как это я такой классный получился?

— Получился такой, какой ты есть.

— Не знаю, — кажется, мне в детстве сильно дали по голове, и я перестал суетиться. (Улыбается.) Оценивать себя, какой я классный или негодяй, сложно. Я не помню, кто это сказал: «Я учился по лучу света из кабинета отца». Я видел, как папа работает, вот и всё воспитание. Вроде родители старались, а папа говорит: тебе всегда очень везло.

— Действительно везло?

— Мне сложно с этим не согласиться.

— А что вызывает у тебя чувство гордости прежде всего?

— Как сказать?.. В Болонье на кинофестивале ко мне подошел итальянец и спросил: «Ты гордишься тем, что ты русский?» Я его спросил: «А ты гордишься тем, что ты мужчина?» — «Конечно». — «А я к этому отношусь как к данности». Гордиться вообще тем, что ты русский, — странно. Можно гордиться достижениями — в музыке, литературе, автопроме, космонавтике. Вот Аня Меликян снимала кино «Про любовь». Я играл художника-граффитчика. И мы изучали, что у нас происходит в этой области. По сравнению с подобным движением в Европе, Азии, Южной Америке у нас этой субкультуры вообще не существует. У нас не существует музыкальной индустрии, то есть те группы, которые двадцать лет подряд играют на «Нашествии», на всех этих фестивалях, не могут сравниться с тем, что происходит в мире. В этой проклятущей Америке, которую все так страшно не любят, у любого пацана в подвале есть своя музыкальная студия. А мы до недавнего времени не могли найти точку, базу, куда можно прийти в любой момент и просто поиграть. Или другой пример. Я приезжаю в Екатеринбург, спрашиваю: у вас есть киношкола какая-то? Они говорят: нет.

— А ведь там находится Свердловская киностудия, которая в советские годы была одной из главных в стране.

— Но она давно не работает. А как же может киностудия работать, если на всем Урале нет ни одной киношколы?! Притом что в Германии, например, практически в каждой Земле есть своя киношкола, и эти школы еще между собой конкурируют: здесь есть бассейн для подводной съемки, а в другой школе можно проводить вертолетные съемки. У нас же во ВГИКе кто что сам принес, то и снял. Вот как-то так.

Понимаешь, у нас спектакль «Олимпия», наверное, отчасти об этом — о какой-то надежде, о каком-то трепетном отношении к прошлому и настоящему, и, будем надеяться, к какому-то будущему. Но это же вопрос акцента — куда мы движемся, что происходит, на что мы обращаем внимание.

— Ты говоришь очень правильные вещи, но еще важно, чтобы об этом задумалось как можно больше людей, и не обязательно в глобальном плане.

— Знаешь, мой друг однажды обратил внимание, что на билбордах написано: не пейте это, не смотрите это, завязывай с этим, начни читать и прочее. Он видит это и кричит: задолбали! Ну почему с каждой стены мне рассказывают, что мне делать и чего не делать?