Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 2)
— Конечно, сразу.
— Почему «конечно»?
— Потому что это естественно. Я же была фигура такая…
— …масштабная?
— Не в этом дело. Мое решение уехать стало политическим, хотя я сама не занимаюсь политикой и не интересуюсь ею, и вызвало резонанс во всем мире. На мне лежала ответственность: за моей спиной стояла Россия.
— Вы были готовы трудиться с утра до ночи?
— Ох, я так трудилась, вы себе не представляете… Как было сложно, господи! Но я такой человек, мне надо углубляться. Я не могу танцевать, как многие актеры, которые болтают, болтают, а потом выходят на сцену — и ничего не происходит. Мне нужно сосредоточиться, для определенной роли послушать определенную музыку, побыть одной. Это долгий, глубокий процесс. А если вдруг случается, что я гримируюсь, вхожу в роль, слушаю Баха, а рядом кто-то сидит и болтает без умолку, спектакль получится не таким удачным. Глубины той не будет.
— Скажите, Наташа, какое время было для вас самым счастливым? Что вы считаете главным своим достижением?
— Тот момент, когда я произвела ребенка на свет. Хорошенького ребенка. Чудо из чудес.
— Это произошло, когда ваша карьера уже была в зените?
— Да, но внутренне я начала уставать. А после рождения сына у меня открылось второе дыхание. И организм обновился. Наверное, мне нужен был перерыв. Когда у тебя подписан контракт, ты не можешь не танцевать. Даже если нога болит — едешь и танцуешь. Я колени так погубила.
— Вы тогда не думали о здоровье?
— Нет, и это ужасно. Я всегда советую молодому поколению: думайте о здоровье. Если тело говорит: подожди, отдохни — обязательно прислушивайтесь.
— Интересно, у вашего сына американский менталитет?
— Нет, Андрей больше европеец, хотя родился в Сан-Франциско.
— Чем он занимается?
— Финансами, вместе с отцом. (Муж Наталии Макаровой, Эдвард Каркар, был крупным бизнесменом; он умер в 2013 году. —
— В балет не хотели сына отдать?
— А он и не стремился. Хотя у него подъем очень высокий, в отца, это у меня там ничего нет… Сын очень увлечен айкидо — спортом, но более духовным.
— Наташа, это правда, что крестная вашего сына — Жаклин Кеннеди?
— Совершенная правда.
— Вы дружили?
— Виделись на гала-вечерах. На одном из них мы сидели рядом, в ложе. У меня только родился сын. Она говорит: «Ну как, что?» Я отвечаю: «Вот, крестить будем скоро». Она: «Неужели?!» И такими восторженными глазами на меня смотрит. А я шутя говорю: «Хотите быть крестной матерью?» — «Да, yes, very well!» Так и получилось.
— Жаклин Кеннеди — крестная, свидетель на вашей свадьбе — Михаил Барышников…
— Да, на венчании он корону держал над моей головой.
— Вы и в России были близкими друзьями?
— В России как раз и подружились. Вместе танцевали в балете «Горянка». Я его привела в американский балетный театр. Уговорила моего партнера по «Жизели» отдать этот спектакль Барышникову, иначе ему пришлось бы долго ждать следующего случая, чтобы заявить о себе. И мы станцевали «Жизель» вместе. Барышников, конечно, состоялся бы и без меня. Но с моей помощью это произошло быстрее.
— Барышников сразу адаптировался в Америке?
— Быстрее всех, по-моему. Он бо́льший американец, чем сами американцы.
— А кто вам ближе по духу — Нуреев или Барышников?
— Барышников. С Нуреевым было очень сложно. У него характер зверский. На сцене всё это, конечно, забывалось. Когда он в «Ромео и Джульетте» запрыгивал, как дикое животное, на катафалк, где я лежала, то был великолепен!
— У Нуреева «зверский» характер, но и вы, как я понимаю, не сахар.
— Я не могу себя анализировать. Я разная. Могу быть такой, а на другой день чувствую себя совершенно иначе, веду себя и соображаю по-другому.
— Скажите, когда вы поняли, что пришло время остановиться? Когда сказали себе: хватит танцевать?
— Я вернулась в Россию, мне было почти 50 лет. Это удобный повод замкнуть круг. Подходящий момент. За границей у меня остались по контракту несколько спектаклей в The Royal Ballet. Так на мировой сцене я поставила точку, станцевав Джульетту. К счастью, на меня тут же посыпались всевозможные предложения со всего света стать балетмейстером. В 16 странах шла «Баядерка» в моей редакции. Теперь каждый раз, когда ее где-то ставят, я приезжаю и готовлю артистов. Работы хоть отбавляй.
— Это здорово!
— Да, я счастлива. Даже не ожидала, что моя творческая жизнь после ухода со сцены продолжится.
— Наташа, можно я задам очень личный вопрос? В России вы были замужем за Леонидом Квинихидзе, известным кинорежиссером…
— Да, но мы разошлись за год до моего отъезда.
— Как уживались две сильные и настолько контрастные личности?
— Не ужились, поэтому и расстались. Мы прожили вместе пять лет.
— С искусством был связан и первый ваш муж.
— Да, Всеволод Ухов, он был когда-то самым лучшим Ромео на балетной сцене, пока не сорвал ахилл.
— А когда вы встретились с Эдвардом Каркаром?
— Я осталась за границей в 1970 году. А замуж вышла только в 1976-м, но до этого мы четыре года были вместе.
— Чем Эдвард вас покорил? Кроме того что он высокий и красавец.
— Открытой улыбкой. У него красивые руки, длинные пальцы. Он очень внимательный и любил — безумно любил — Россию. Он хорошо говорил по-русски, с очень приятным акцентом. Симпатичный.
— Он, конечно же, ходил на все ваши спектакли?
— Да, и целовался очень хорошо. (Улыбается.)
— Наташа, вы вернулись в Россию только в 1988 году. В совершенно другую Россию. У Барышникова принципиальная позиция: я никогда не переступлю «порог» этого государства. У вас такой установки не было?
— Нет. Наоборот, я всегда во всех интервью говорила, насколько я благодарна Вагановской школе. Без нее я не смогла бы осуществить мечту. Но я до последнего момента, до перестройки, не могла поверить, что когда-нибудь приеду в Россию. Это был такой закрытый мир. Возвращение было сродни чуду.
— Все эти 18 лет вы не видели маму?
— Нет, конечно. Мы только говорили по телефону.
— И как вы встретились?
— Драматично. В фильме «Макарова возвращается» показана наша встреча. К сожалению, мамы больше нет, но она все-таки успела увидеть меня на сцене, в Мариинке. Сидела в Царской ложе — представляете, какая прелесть?
— Что говорила?
— Плакала она. А что тут скажешь? Слов уже не было.
— Вы жили в Америке, в Англии, объездили весь мир. У вас сохранилось сознание российского человека, или, когда вы настолько интегрированы в культурную жизнь другой страны, психология меняется?
— Я не думаю об этом. Я знаю, что мой дом — Сан-Франциско, но это просто место на карте. А вообще я принадлежу миру. Серьезно говорю, не пафосно. Да, я люблю русские поля, лес, русских людей, русскую речь, литературу, поэзию, художников. Когда-то я давала интервью иностранному журналу, и меня спросили: «Что бы вы сделали, если бы вдруг появилась возможность приехать в Россию?» И я ответила: «Наверное, попросила бы отвезти меня из аэропорта в лес». Лес для меня — самый родной в России. Но в то же время я хорошо и свободно чувствую себя в Англии, Америке. Очень люблю Францию.
— В своем доме в Сан-Франциско вы ведете какое-то хозяйство?
— У меня всё есть. И лес тоже. Приезжайте, посмотрите. Удобно живу. Я даже построила в честь бабушки небольшую церковь на участке — семь куполов.
— О вас можно сказать, что вы сами себя сделали. Что в истории вашего успеха, потрясающей истории, самое главное?
— Только работа. Концентрация, неразбросанность. Спектакль для меня — самое главное в жизни. Был такой случай: я должна была танцевать «Манон Леско» в Ковент-Гардене, а мой самолет опаздывал. Два часа до спектакля, час… Как будто жизнь кончилась. Но я все-таки успела, и это был самый лучший спектакль. Адреналин, наверное.
— А какой балет вы любите больше всего?
— Невозможно назвать один. Конечно, приятнее играть личность. Например, в «Онегине» Джона Кранко можно показать развитие образа. Джульетта, Жизель, Манон Леско — играть их одно удовольствие. Это такой собирательный женский образ, там есть про женщину абсолютно всё. Почему мне Манон близка? Я была воспитана на французской литературе. Каждый раз, погружаясь в очередной роман, я становилась его героиней.