Вадим Тарасенко – Восставшие из Рая (страница 11)
После похорон Егора Васильевича из Екатеринбурга приехала его сестра. Между женщинами произошел скандал. Сестра требовала, чтобы Таня немедленно освободила дом, так как никаких прав на него она не имеет. Беременная женщина наотрез отказалась. Сестра Егора Васильевича обратилась в милицию. Хорошо помог Михалыч. Нашел время, приехал в Дядькино, походил по дому, несколько раз подергал себя за нос, что свидетельствовало о напряженной работе его ума.
– Ладно, Семеновна, постараюсь тебе помочь. Из дому никуда не уходи, пока я тебе не позвоню. А то вселятся тут без тебя, замки поменяют, что тогда будешь делать да еще с животом?
На следующий день, вместо звонка явился участковый. От испуга у Тани подкосились ноги и чтобы не упасть, она схватилась за косяк двери.
– Татьяна Семеновна Кузнецова? − строго спросил человек в погонах.
– Да.
– В общем так, Татьяна Семеновна. Хоть Вы здесь не прописаны. Выселить Вас беременную без суда никто не имеет права. Поэтому, пока решения суда нет, можете жить спокойно.
– А когда будет суд? − испуганно спросила женщина.
Участковый пожал плечами, чему-то улыбнулся:
– Когда будет, тогда и будет.
Через полчаса позвонил Михалыч.
– Ну что, довольна? − раздался в телефоне его гортанный голос.
– Ой, спасибо, Михалыч, век не забуду! Должница теперь я Ваша.
– Ладно, ладно, как-нибудь рассчитаешься.
Потом Михалыч перевел ее в свой магазин, рядом с рынком, в подсобку. Месяц назад, проходя мимо нее, он неожиданно спросил:
– Танюша, а что ты думаешь делать с домом?
– С каким домом, Михалыч?
– У тебя что, их много? − перед ней сверкнули белые крепкие зубы. − В котором ты живешь сейчас.
– Та он же не мой!
– Правильно, не твой. Но когда родится ребенок, его можно туда прописать. Где-то он же должен жить, − и вновь крепкие зубы перед ее глазами.
– Так кто же мне это разрешит!
– Было бы желание, Семеновна. Только ты ж понимаешь, все это не за просто так, − и, сделав паузу, Михалыч добавил, − ты сейчас подпишешь бумаги, что разрешаешь мне продать твой дом, а когда родится ребенок, я помогу тебе его туда прописать.
– Так дом же не мой, как я могу тебе разрешить его продать?
– А это уже не твое дело. Твое дело подпись поставить.
– Ой, Михалыч, не знаю. Страшно мне как-то, − женщина потупила глаза, − мне подумать надо.
– Ну, думай, думай. Только смотри, а то как бы я не передумал.
А на следующий день Семеновна поняла, что значит, когда Михалыч тобой не доволен. Сразу пошли придирки, исключительно ей стала поручаться самая грязная и тяжелая работа.
Через две недели, все также проходя мимо, Михалыч поинтересовался:
– Ну что, надумала?
– Думаю, Михалыч, думаю, − опустив голову, прошептала женщина.
Таня и сама толком не понимала, почему упорствовала. Ведь понятно же было, что без всякой помощи, без знакомств она в том доме не останется. Пусть даже и родит ребенка. А так Михалыч продаст дом, а дом хороший, за него можно много взять. И ей же что-то перепадет. Квартиру в Москве, конечно, она не купит, но в том же Дядькино присмотреть что-то можно. Но что-то ее останавливало. Часто, лежа в постели, она долго лежала в постели с открытыми глазами и думала, что ей дальше делать. И все сходилось на том, что те бумаги надо подписать, а там будь, что будет. Но как только она закрывала глаза, перед ней возникали ослепительно белые, крупные, крепкие зубы Михалыча и ей становилось страшно. Страшно и все. И в этом безотчетном страхе, словно в зыбком болоте, прорастала и распускалась белым цветом, как зубы Михалыча, лилия − инстинктивная мысль − никакие бумаги подписывать нельзя. И с этой мыслью Таня засыпала…
«Все, подпишу я эти чертовы документы. А то Михалыч в следующий раз такую работу даст, что можно и родить тут же, в подсобке, − женщина не спеша, переваливаясь, подходила к автобусной остановке. − Ох, быстрее бы Егорка появился», − Семеновна понимала, что легче, конечно, не будет с рождением сына, может даже труднее, но будет пройден определенный этап. И младенец − это уже человек, у него даже документ будет и разномастным чиновникам с этим придется считаться.
Семеновна, как ни странно, не злилась на Михалыча. Как не крути, она у него уже проработала несколько лет, и он был не самый худший хозяин, хоть и не русский. Да часто русские хозяева оказывались намного хуже пришлых иноземцев. Да и с домом именно Михалыч ей помог. Конечно, помог с перспективой своей выгоды, ну а кто сейчас помогает за просто так? Он помог, теперь ты окажи ему услугу. Только так. Ты мне, я тебе. Это Семеновна уже давно усвоила. Усвоила и то, что часто выходит только «я тебе». Нет, не обижалась Семеновна на нерусского Михалыча.
Автобус подошел быстро, женщина его почти не ждала. А уже через час Семеновна подходила к своему дому, точнее дому ее покойного Егора Васильевича, так и не ставшего ее мужем. Скрип открываемой калитки слился с визгом тормозов за спиной. Женщина не успела даже оглянуться, как чьи-то сильные руки схватили ее за плечи и втолкнули в ею же открытую калитку.
– Что, сука, так ты на добро отвечаешь? − держа Семеновну за плечи, перед ней стоял молодой парень с черными как смоль волосами, густой черной щетиной на лице. − Тебе помогли, оставили здесь жить. Где бы ты сейчас была со своим пузом, если бы тебе не помогли? Уже в какой-нибудь канаве б сдохла!
– А может так и лучше? Может исправим ошибку? − рядом с первым парнем, цедя слова, стоял второй, такой же черноволосый, только гладко выбритый.
– Если счас же не подпишет, то так и сделаем, − держащий ее за плечи парень ухмыльнулся.
Его напарник вытащил из портфеля какие-то белые листки бумаги.
– А перед этим чуть поиграемся, правда живот мешать будет, − держа листки в одной руке, он второй грубо провел по ее животу.
Женщина испуганно отпрянула.
– Ничего, пусть ее отродью больно будет. С этими русскими так и надо поступать, как они с нами. А ну подписывай, сука!
Еще секунду назад Семеновна готова была даже не читая подписать все, что от нее требовали. Но вот это «отродье», сорвавшееся с губ черноволосого, словно переклинило ее. Все недовольство на свою неустроенность, на свои унижения и обиды разом всколыхнулось в ней и плеснуло наружу:
– Как мы с вами поступаем? Вы приезжаете к нам нищие, а уже через пару лет покупаете себе здесь квартиры и разъезжаете на дорогих тачках! − Таня Кузнецова вдруг подумала, что из девяти ее «принцев» семеро были вот такие же, как эти двое − наглые, с иссиня-черными волосами и с жесткой черной щетиной. − Ненавижу вас, черномазые!
Двое смотрели на беснующуюся перед ними русскую женщину и ухмылялись.
В летнем вечернем небе издалека, вкрадчиво разлилась тихая мелодия. Настолько тихая, что невозможно даже понять, что именно это за мелодия, слух улавливал лишь отдельные звуки, связанные между собой ритмом.
– Ты смотри, курица раскудахталась, − черные глаза того, кто держал бумаги, зло прищурились. − А ну давай ее в дом, посмотрим, как она там будет кудахтать.
Его напарник рывком развернул Семеновну за плечи и толкнул по направлению к дому.
– А ну пошла! И не вздумай орать! Тут же с носка в живот получишь!
А поначалу тихий звук в небе разрастался. Вот уже отчетливо можно было услышать, что это играет «Марш славянки».
– Давай, шевелись, сука!
А музыка быстро приближалась к дому. Даже парни, толкавшие Таню Кузнецову в дом, замерли, невольно повернув головы на звук. А марш славянки, уже раздавался прямо за зеленым деревянным забором. Семеновна прямо физически ощутила, что сейчас калитка распахнется под напором этой сильной мелодии. И она действительно распахнулась…
Во двор дома уверенно, будто к себе домой, вошли невысокий парень с неестественно приподнятым правым плечом и среднего роста девушка с роскошной гривой темно-русых, с красивым золотистым оттенком волос. На шее у парня висел обычный плеер. И с него-то и раздавался этот торжественный и радостный «Марш славянки».
У женщины как-то отстраненно мелькнула мысль о нереальности всего происходящего − быстро приближающаяся музыка, словно плеер болтался не на шее у вошедшего парня, а это такими звуками ревел мчавшийся к его дому скорый поезд. Да и не мог плеер так громко играть. Мелодия звучала громко и в тоже время она все отлично слышала.
– А ну валите отсюда! − закричал парень, который держал бумаги, которые должна была подписать Семеновна.
– Отпустите женщину и покиньте ее двор, − невысокий паренек вплотную подошел к черноволосым. Девушка стояла на шаг от него.
– Счас ты его покинешь! Козел! − молодой мужчина, который заталкивал Семеновну в дом, резко ударил стоящего рядом с ним парня.
Точнее, попытался ударить. Его кулак пронесся по тому месту, где еще мгновение назад было его лицо.
– Ах ты, су… − черноволосый не успел договорить, зайдясь в крике.
Это даже был не крик, а вопль, животный вопль. На Семеновну пахнуло горячим воздухом, будто рядом открылась невидимая дверца топки. Второй черноволосый мужчина, не понимая происходящего, попятился, вскочил на крыльцо и уперся спиной в закрытую входную дверь дома. Он испуганно смотрел на этих двоих, так неожиданно появившихся здесь. Белые листки бумаги, которые он держал в руке, валялись у него под ногами. Таня Кузнецова на всю жизнь запомнила его лицо. Перекошенное от страха и, не смотря на смуглость кожи, белое, словно те листки бумаги, которые он не замечая, топтал. А глаза?! О теперь женщина поняла, что означает выражение «глаза выпучились от страха». Из, еще недавно прищуренных, смотревших на нее презрительно и зло, они мгновенно превратились в два полноценных «пятака».