Вадим Шефнер – Сестра печали и другие жизненные истории (страница 20)

Рты у всех были закрыты противогазами, и, когда он умолк, наступила такая тишина, будто газовая война уже прошла по всей земле и никого на ней не осталось. Но вскоре девушки начали хихикать под масками, и Юрий Юрьевич приказал всем снять противогазы, а мне велел собрать их и сложить в шкаф. Я первым делом подошел к тому столу, за которым сидели девушки. Некоторые из них, видно, замешкались, а может быть, им просто понравилось сидеть в этих резиновых намордниках. Они сидели на скамейке спиной ко мне и смеялись под масками.

– Ну, пошевеливайтесь, девчата! – сказал я. – Эй, Веранда, гони противогаз. – И с этими словами легонько ущипнул ее пониже спины, ведь это была девчонка свойская.

И вдруг Веранда сорвала с себя маску, резко обернулась ко мне – и оказалась не Верандой, а Люсендой.

– Хулиган! Хулиган! – выкрикнула она. – Он еще издевается! – и обиженно заплакала.

Все столпились вокруг нас. Подошел и Юрий Юрьевич.

– Что это такое! – строго сказал он. – Двадцатилетняя девица плачет, как малютка! Не хватает мне сырости в этом подвале!

Но Люсенда все плакала и твердила: «Хулиган! Хулиган! И за что он меня ненавидит!»

Тогда выступил вперед Костя и произнес:

– Ничего Толька тебе не сделал, чего ты к человеку прицепилась!

А добрая Веранда стала утешать сестру:

– Люська, не реви! Он думал, что это я, а я его прощаю. Улыбнись, кулёма!

Все могло мирно уладиться, но тут в это дело встрял Витик Бормаковский, наш показательный общественник.

– Он совершил беспринципный щипок! – сказал Витик, указывая на меня. – Он сильно ущипнул Люсю в порядке мести и запугиванья. Это он проводит месть за то, что Люся вчера разоблачила его на политэкономии, когда он вместо слушанья лекции играл с Петровым в шахматы. Но не бойся, Люся! Наш спаянный коллектив защитит тебя от враждебных вылазок!

Некоторые зашикали на Витика, а некоторые скисли и отошли в сторонку. Витика даже и преподаватели некоторые побаивались. Хоть учился он так себе, но зато знал, кому что снится и откуда пахнет керосином. Он был членом редколлегии стенной газеты и часто сам писал в нее. Все его заметки начинались словами: «В то время как…»

Тут Юрий Юрьевич, чтобы замять инцидент, строго обратился ко мне на «вы»:

– Идите в соседнее помещенье и займитесь чисткой винтовок.

Он занял свое место и снова повел речь о газах, а я открыл тяжелую, обитую железом дверь и вошел в большой соседний отсек, где виднелись широкие, похожие на банные, скамьи, где стояли фанерные шкафчики с дырочками в дверцах и поблескивал большой бак для питьевой воды с прикованной к нему на цепочке алюминиевой кружкой. Бак этот покоился на двух швеллерных балках, торчащих из стены, и казалось, что он висит в воздухе. Я открыл один из шкафчиков, вынул винтовку, потом другую, потом третью. Винтовки эти были учебными, с черными прикладами, с просверленной казенной частью, для стрельбы непригодные. И все – чистые-пречистые, – я же сам их и чистил недавно. Тогда я открыл крайний шкафчик, куда Юрий Юрьевич иногда ставил свою собственную винтовку, – он вел стрелковый кружок на стадионе «Красный керамик» и в те дни, когда должен был идти туда после занятий в техникуме, приносил оружие в военный кабинет.

Винтовка стояла здесь. Она была с желтым прикладом и с серебряной дощечкой на нем – личное оружие. Я взял это личное оружие, лег с ним на скамью и изготовился к стрельбе из положения лежа. Но так держать винтовку было неудобно – нужен был какой-то бугорок впереди. Тогда я встал, открыл дверь в соседний маленький отсек, зажег там свет и снял с гвоздя свой пальтуган на рыбьем меху. Юрий Юрьевич позволял нам приносить сюда верхнюю одежду, чтобы потом не толкаться в раздевалке, – после конца занятий туда устремлялись все группы, там начиналось столпотворение, и гардеробщица тетя Марго еле-еле справлялась с работой.

Я вернулся на скамью, сложил пальто вчетверо, лег животом на доски, примостил винтовку на пальто и стал наводить ее на цель. Мне видны были пальто, висящие на гвоздях в соседнем помещении. Вот потертая кожанка Малютки Второгодника, вот дурацкое Костино пальто из серого бумажного сукна, вот Володькина куртка из черного бобрика, вот рядом два одинаковых сереньких пальтеца – это Люсендино и Верандино… Я представил себе, что я снайпер, лежу в засаде, и стал целиться в гвоздь. Этот гвоздик не в соседнем помещении – он где-то очень далеко, да это вовсе и не гвоздик, это неприятель. Надо его укокать, а не то он укокает меня. Я кляцнул затвором, дослал патрон, считая, что патрон воображаемый, и мягко нажал на спусковой крючок. И вдруг меня оглушило, толкнуло прикладом в плечо.

Первым вбежал в отсек Юрий Юрьевич.

– Черт знает что! – крикнул он. – Что это за дурацкие детские выходки! Кто вам позволил трогать мое оружие?

– Извините, это я по ошибке, – глупо ответил я. – Извините, Юрий Юрьевич!

– Ну ладно, поставьте ее на место.

Пока шел этот разговор, все ребята и девушки группы ввалились в отсек. Люсенда смотрела на меня испуганными глазами и не то смеялась, не то снова собиралась плакать. Я даже смутился – чего это она такая? А Костя подошел ко мне и негромко, но отчетливо произнес:

– Дураком родился, дураком живешь, дураком женился, дураком помрешь.

– Я еще не женился, – невпопад ответил я. – Такой выстрел с каждым может случиться.

– Люся! Это он в твое пальто стрелял! – послышался вдруг голос Витика, нашего показательного активиста. – Смотри, гвоздь искалечен, вешалка оборвана! Я поднял твое пальто с пола.

– Это я случайно, Люсенда, – сказал я. – Честное слово!

– Нет, это не случайность! – ораторским голосом начал Витик. – Это продуманная система мести за выявление антиобщественных действий! Он стрелял в Люсино пальто, и Люсе просто повезло, что пальто было не на ней! Но мужайся, Люся! Мы поднимем гневный голос советского студенчества против вражеских наскоков!

Тут я вдруг увидал, что Костя придвинулся к Витику и, кажется, хочет ударить его. Володька тоже, похоже, готов был начать драку. Я кинулся к Косте, чтобы успокоить его, – Костя и так на плохом счету, драться ему сейчас никак нельзя.

– Не связывайся с ним, Синявый! – крикнул я Косте и отпихнул его от Витика.

Но Витик, очевидно в порядке самозащиты, выбросил руку вперед, и она уперлась мне в подбородок. Тогда я, не соображая толком, что делаю, ткнул его ладонью в нос, – именно ткнул, а не ударил.

Витик отпрыгнул и схватился за нос. Из носа у него пошла кровь. Он уставился на меня, потом обратился ко всем окружающим, показывая на меня рукой:

– Вы свидетели! Вы свидетели! Избиение студкора! – и пулей вылетел из помещения. Но затем он вбежал обратно и, встав перед Юрием Юрьевичем, закричал: – И вы свидетель! – После этих слов он опять выбежал – покатился жаловаться начальству. Юрий Юрьевич посмотрел на часы и объявил:

– Перерыв. Прошу не опаздывать на следующий час.

Все ребята побежали наверх, в курилку. Мы тоже, всей троицей – Костя, Володька и я, – поспешили туда. В курилке, большой комнате перед мужской уборной, было уже шумно и тесно, дым стоял – хоть ведрами вычерпывай. Электровентилятор, вделанный во фрамугу, выл и скрежетал, с усилием скручивая этот дым и выпихивая его за окно.

– Ну, всыпались мы, – сказал Костя, закуривая «Ракету». – И надо было тебе эту паиньку щипать! Нашел объект! Вот и влипли.

– Это я влип, – высказался я. – Я влип, я и расхлебывать буду.

– Если тебя вышибут, я тоже из техникума уйду. Опять пойдем на завод работать, – сказал Костя.

– Я тогда тоже уйду, – заявил Володька. – Уж все втроем…

– Неужели это дело на вышибаловку тянет? – спросил я. – Ведь ерунда какая-то.

– В том-то и дело, что вышибить могут, – сказал Костя. – У тебя уже два выговора. И период сейчас такой. Недели не прошло, как Рыбакова за допущение случаев хулиганства в техникуме сняли – значит, новый директор будет на дисциплину жать.

– Ты, Чухна, поговори с Верандой, – посоветовал мне Володька. – Может, она на сестру повлияет, чтоб та на тебя не капала лишнего.

– Шкилет дело говорит, – подхватил эту идею Костя. – Поговори с ней, может, что и выйдет… Ты тут, конечно, ни в чем не виноват. Я где-то читал, что события ходят не в одиночку, а табунами. А вообще-то тут проявился закон рядности событий. Не осуществившиеся еще события как бы заранее расставлены в пространстве и во времени и только ждут первого толчка для воплощения. Они подобны спичечным коробкам, которые стоят на ребре на некотором расстоянии один от другого. Ты толкаешь один коробок – и, уже независимо от тебя, падает и второй, и третий, и десятый. Это волна рядности. Тем, что ты ущипнул Люсенду, ты вызвал волну рядности. Первично и случайно – щипок, вторично и неизбежно – выстрел, третично же – удар в нос…

– А четвертично – я тебя сейчас трахну по черепу, если ты не заткнешься! – заявил я Косте. Костя подо все норовил подвести теоретическую базу и часто выбирал для своих рассуждений самое неподходящее время и место.

После занятий, когда все вышли из подъезда техникума, я нагнал Веранду.

– А где сестрица твоя? – спросил я.

– Она еще с отстающими по химии будет заниматься. А будто так уж она тебе сейчас нужна, – улыбнулась Веранда.

– И правда, не больно-то она мне нужна. Очень уж она обидчивая.