Вадим Шарапов – Командир особого взвода (страница 35)
– Тилсаан нейа сорран, – прошептал альв. – Мирдрастал![10]
Нефедов тоже застыл.
– Уверен? – спросил он.
Альв только кивнул. Но старшина уже и сам чувствовал то, что поднималось наверх из подсознания, туманило мозг волной холодного оцепенения. Он не глядя, сорвал с шеи звякнувшую пластинку оберега (кожа на пальцах зашипела и выстрелила резкой болью), сунул ее в рот и раскусил пополам.
Лодка распахнулась перед ним, обнажив глубину ледяного моря. И внизу, в этом море, медленно просыпалось НЕЧТО.
– Всем держаться крепче! – заорал Нефедов, надсаживая голос. – Слушать меня! Держитесь, ну!
– Что… – начал Моисеев – и не договорил. Степан прыгнул к нему, уперся одной рукой в грудь, притиснув к переборке, а второй намертво, до крови из-под ногтей вцепился в какой-то поручень.
По лодке точно врезали снизу огромной мягкой киянкой – сразу по всему днищу, выталкивая «щуку» наверх, неумолимо, беспощадно, вместе с цистернами, полными балластной воды, с заклинившими рулями и ни черта не соображающими людьми. Стрелка глубиномера стремительно летела влево, к нулю. Кто-то орал истошно, благим матом, кто-то ругался, загибая колено за коленом, кто-то молча, со смертным ужасом, обливался ледяным потом. Глубиномер уперся в «нуль», и «щука» разом покосилась, лишившись привычной воды под килем.
Думать обо всем этом Нефедову было некогда. Он вскочил и в два прыжка оказался у люка, ведущего наверх, в рубку.
– Куда! Куда, черт! – завопил Анищенко.
– Быстрее! Наверх меня выпусти, боцман! Иначе все подохнем! Ну! Мое слово! Мы наверху уже!
– Люк! – раздался окрик командира подлодки. – Боцман! Быстрее!
Одесса, подчиняясь приказу, крутнул кремальеру, и Степан, надрывая жилы, рванулся наверх, чувствуя, как молчаливой тенью позади двигается Ласс, не отставая ни на сантиметр. Они вылетели из рубки на палубу в одно мгновение, за которое обычный человек только и успел бы, что пошевелиться. Вдыхая горячий, пахнущий железом и раскаленными камнями воздух, командир особого взвода замер, пытаясь понять, что перед ним.
Моря не было. Вместо него под «щукой», палуба которой перекосилась на левый борт, стелилось живое. Огромные полукружья чешуи, каждое размером с половину подлодки, нахлестывающиеся одно на другое исполинским кружевом. Гигантские, тускло отсвечивающие костяным блеском шипы, столбами уходящие в небо, окружали «четыреста первую», чудом не задевая лодку.
Немецкому эсминцу всего-то в кабельтове от них, повезло меньше. Сразу два шипа насквозь пронзили корабль, будто он был сделан из тонкой бумаги, и теперь немец полыхал, окутанный клубами черного дыма, лежа на правом борту. С него горохом сыпались люди, падая на чешую, разбиваясь вдребезги, расползаясь прочь от горящего корабля.
– Что это? Ч-что это? – сзади раздался крик старпома Фирсова. – Этого не может быть!
Кто-то из моряков зарыдал, не стесняясь, всхлипывая, как ребенок. Нефедов не оборачивался, вцепившись в леер.
– Старшина, – ломкий голос Моисеева, в котором безумие сдерживает только железная воля боевого командира, – объясните.
И тут же – заикающийся, дрожащий хрип Одессы:
– Круг зубов его – ужас… крепкие щиты его – великолепие… они скреплены как бы твёрдою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними… Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас… Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь… оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою…
Боцман замолчал, всхлипывая, точно и не было весельчака-одессита, неунывающего балагура, который прошел огонь, воду и медные трубы.
– Как-то так, – сказал Нефедов, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завыть от исходящих от чешуи волн ужаса и безысходности. – Левиафан. Лучше и не опишешь. Даже от суеверий есть толк. Библию, значит, читал, боцман? А говорил, что комсомолец всей душою. Или нет?
Надо было что-то говорить, пусть даже полную чепуху, просто нельзя было молчать, потому что перед ними сейчас было невозможное, непредставимое рассудку. И оно с ними еще не закончило.
– Бабушка читала… – простучал зубами Анищенко, подвизгивая, как нашкодивший щенок.
– Командир и все, кто сейчас сдуру высунулся на палубу! – сквозь зубы сказал старшина Степан Нефедов. – Слушай мою команду. Лечь лицом вниз, зажать уши. Плотно зажать! Не смотреть по сторонам! Не смотреть, ясно? Кто хочет жить и в базу вернуться живым – лечь и не смотреть! Хотите – молитесь хоть богу, хоть черту, хоть командиру.
Он знал, что его послушаются, и по-прежнему не оглядывался назад. Времени почти не осталось – а может быть, не осталось совсем, потому что здесь само понятие «время» дало трещину.
В небе что-то воздвиглось, закрывая собой горизонт, поднимаясь все выше, точно гора, растущая прямо из моря на глазах у Ласса и Нефедова. И капитан-лейтенанта Моисеева, который до сих пор оставался на ногах.
– Дурак ты, что ли, Аркадий Ефимович? – сказал ему Нефедов равнодушно. Командир «четыреста первой» пошатнулся, но сумел устоять прямо.
– Я… офицер… я… обязан… – сказал он хрипло.
– Как знаешь. Если что, подлодку старпом приведет из похода. Смотри, если сможешь.
– Ты… человек вообще… старшина?
– Когда как, – отозвался командир особого взвода. – Теперь нишкни, командир. Все на волоске.
Гора приближалась, окутанная тьмой и проблескивающими молниями. А потом она зависла над самой лодкой, и из этой ледяной, невообразимой тьмы кто-то посмотрел. Мельком, только скользнув по ничтожным букашкам взглядом, в котором не было ничего человеческого или понятного, только ощущение невообразимой тяжести и власти. В этом коротком проблеске чуждого разума были последние времена, когда небо рушится на землю, а гигантский змей пожирает саму суть вселенной.
Раздался сухой стук – это потерявший сознание Моисеев рухнул на палубу, с размаху приложившись к железу головой без шапки. Нефедов потянулся навстречу взгляду и начал выдирать из себя слова, которые нельзя было произносить никогда и нигде. Он швырял эти слова вверх, с брызгами крови, расставаясь с каждым из них навсегда, тут же забывая это слово и переходя к следующему. Ласс вторил ему высоким голосом – а может, это им только казалось. Эти слова не предназначались для человеческой гортани, но сказать их было нужно так, как никогда в жизни. Услышать их не мог никто из людей, оставшихся в живых и затыкающих уши изо всех сил – но каждое слово перекраивало мир, словно бритвой.
Двое на палубе пели колыбельную. «Спи, – говорили эти слова, – спи, как встарь, от начала времен. Спи, твое время еще не пришло. Не пробуждайся более никогда».
Время, судорожными толчками двигающееся вперед и замирающее, вдруг словно взорвалось, и пошло вскачь. «Мозер» на руке старпома Фирсова сделал несколько сумасшедших оборотов стрелками по кругу вперед и назад. И затикал, как прежде.
Тьма отступила. Гора уходила под воду. Чешуя медленно исчезала в кипящих, свивающихся водоворотами и бурунами волнах возвращающегося на свое место Баренцева моря. Лодку тряхнуло так, что Нефедов прикусил себе язык, и тут же «щука» встала на ровный киль. Ей повезло еще раз, потому что гигантский водоворот слизнул мертвый эсминец поодаль, но не тронул Щ-401, только швырнул на палубу несколько очумевших рыбин.
Небо было чистым, северное сияние пропало, будто его никогда и не наблюдалось в этих краях.
Степан Нефедов обессиленно сполз по железу рубки на палубу, чувствуя, что в ослабевших ногах будто нет ни одной кости. Рядом зашевелился старпом, оглядываясь с безумным лицом.
– Всё уже, Николай Владимирович, – сказал ему Нефедов. – Всё.
– Что это…
– Вопрос, конечно, правильный. Но несвоевременный. Может быть, потом, в подходящий час, расскажу. Но, скорее всего, не расскажу никогда, потому что больше не встретимся. А теперь у вас, товарищ старший помощник, забота простая – капитана в лодку поскорее отнести и передать в руки доктора. Если тот, конечно, еще живой.
– Ничего не помню, – прокаркал Одесса, держась за голову. В смоляных волосах белел широкий клин седины. – Шо за напасть такая? Как будто жбан чачи без закуски дерябнул…
– Чача – она такая. Штука коварная. Кого хочешь с ног собьет, – согласился с ним Нефедов. Боцман поглядел на него пустым взглядом и махнул рукой.
– Меньше знаешь – крепче спишь.
Еще раз глянув на командира особого взвода, старпом Фирсов отвернулся и начал раздавать команды. Капитана уже несли в лодку, а на горизонте показался первый проблеск восхода. Море, опять ставшее простым, родным и знакомым, уже успокоилось.
Фирсов начал подниматься в рубку, но услышал позади бормотание и невольно прислушался. Старшина Степан Нефедов, непослушной рукой выковыривая из помятой пачки папиросу, негромко что-то напевал себе под нос.
Фирсов слушал.
– Левиафанищу… холодно зимой, – бормотал старшина.
Чирканье спички об коробок.
– Левиафанище… взяли мы домой.
Россия. Новосибирск. Наши дни