Вадим Шарапов – Командир особого взвода (страница 34)
– Товарищ командир…
Моисеев, нахмурившись, повернул голову. Рулевой Анфилофьев испуганно смотрел на него.
– Кровь у вас, товарищ командир, – пробормотал он. Капитан «щуки» недоуменно провел рукой под носом и посмотрел на красные блестящие пальцы.
– Ждите, – хрипнул Нефедов чужим голосом. Он весь напрягся, как струна, опираясь одной рукой на трубу перископа, а вторую, со сжатым кулаком, вытянув вверх.
Тишина упала на центральный пост, окутала лодку будто огромным ватным облаком. Мир словно бы замер на всем скаку, с маху ударившись о неведомую преграду.
– Сейчас! – голос Степана Нефедова стегнул бичом, лязгнул по ушам подводников, как пистолетный выстрел.
– Всплытие! – почти крикнул Моисеев.
– Есть всплытие! – отрепетовал рулевой.
Лодка рванулась вверх, как будто никакой толщи воды над ней не было, а была вместо этого невесомая пустота, которая сама выталкивала «щуку» на поверхность.
– Есть всплытие!
– Теперь быстро, – сказал старшина, и Фирсов с Моисеевым переглянулись, безмолвно удивившись полному спокойствию в его голосе. – Есть у нас, товарищи моряки, десяток минут в запасе, как раз хватит, чтобы резиновую лодку привести в готовность.
Вода вокруг подлодки была похожа на масло – ни единого шороха, даже ряби не было на ней, и так до самого берега, угадывавшегося впереди. Шторм бушевал вокруг, но его было почти не слышно, и это было так странно и жутко, что моряки, спускающие с борта лодку, молчали и только ежились, торопясь поскорее закончить дело.
– Перс-фьорд, точно, – сказал штурман уверенно. – Не видно ни черта, конечно, но эти места я знаю, как свои пять пальцев, еще до войны здесь ходили. Что с погодой, не понимаю… Быть такого не может.
Уже отталкиваясь коротким веслом от борта «щуки», Нефедов негромко сказал, подняв лицо вверх:
– Забирать нас когда – помнишь, Аркадий Ефимович?
Моисеев, не удивившись неуставному обращению, коротко кивнул, потом, спохватившись, что его не видно в кромешной тьме, отозвался:
– Двадцать четвертого с двадцати двух ноль-ноль, по двадцать пятое, до часа ноль-ноль. Жду на этом месте.
– Правильно. Теперь командуй погружение и побыстрее, – это было последнее, что услышал капитан-лейтенант. Лодка ушла на глубину, а наверху, как бы очнувшись, опоздавший шторм взревел с удвоенной яростью. Но топить ему было уже некого.
– В точности успеваем, товарищ командир, – сказал Фирсов, через плечо штурмана сверяясь с картой и одновременно поглядывая на свои часы – трофейный Moser, тайная зависть всех офицеров на базе.
– А как иначе? – пробормотал Моисеев. – Еще одна ночная прогулка. Теперь главное, чтобы старшина не подкачал.
– Такой не подкачает, – уверенно отозвался боцман Анищенко. Капитан-лейтенант глянул на него коротко. – Да я что, я на вахте, – зачастил Одесса, разводя руками.
– Товарищ боцман… – укоризненно протянул старпом.
– Виноват! – Анищенко исчез, мгновенно выскользнув из отсека.
– По местам стоять к всплытию, – Моисеев надел на голову шапку, покрепче натянул ее на уши.
На этот раз Щ-401 всплывала не спеша, стряхивая с себя потоки воды, словно морской зверь, ворочающийся в волнах. Шторма не было – теперь уже по-настоящему. Небо было ясное. Даже слишком ясное.
– А, чтоб тебя… – выругался командир, поднимаясь в рубку. Над его головой огромными полотнищами переливалось полярное сияние, будто кто-то разматывал в небе яркие огненные ленты – зеленые, багровые, желто-синие. Сияние отражалось от волн, и мокрый корпус подлодки матово блестел в этом призрачном, тревожном, каком-то неживом свете.
– В прошлый раз вытянутой руки было не видать, зато сейчас – иллюминация через край! – прокомментировал Фирсов. – Все смотрите, вот они мы!
– Тихо, товарищ старший помощник, – оборвал его Моисеев. – Шутить потом будем, когда из похода вернемся.
– Сполохи нынче какие-то будто не те, – сумрачно сказал старшина торпедистов, который, пользуясь случаем, тоже вылез на палубу и жадно дышал колючим ветром. – Сроду таких не видел, хоть всю жизнь в этих местах прожил. С чего бы им красными быть?
– Есть, товарищ командир! – крикнул вахтенный с левого борта. – Вижу лодку!
– Приготовиться, – тут же насторожился Моисеев. – Глядеть в оба!
Лодка прыгала на волнах, точно черная туша какого-то зверя, и капитан-лейтенант видел в бинокль две головы – белую и темную.
– Точно, они, – бросил он через плечо Фирсову.
Когда старшина Нефедов поднялся на борт, внимательный взгляд командира «щуки» обежал его с ног до головы. Старшина был грязен до черноты. Вся его длинная, перехваченная ремнем куртка с поднятым воротом была густо покрыта черной засохшей дрянью – не то смолой, не то глиной. Но тут Моисеев, сам еще до войны охотник с изрядным стажем, уловил тяжелый, резкий запах, от которого волосы на его затылке встали дыбом, а руки закололо ледяными иголочками. Запах крови. Ему не почудилось, потому что Анищенко кхекнул ошарашенно:
– Ничего себе, сказал я себе… Товарищ старшина, кого это вы завалили? Многих немчура недосчитается?
Нефедов посмотрел на него своим обычным холодно-отстраненным взглядом, точно подсчитал, взвесил и измерил. Подвинулся, пропуская вперед Ласса, и ответил наконец, перекидывая за спину немецкий автомат:
– Достаточно, товарищ Одесса. Но это дело разглашению не подлежит. Или надо объяснять?
– Да я со всем уважением, товарищ старшина, – хохотнул Одесса и тут же посерьезнел. Поравнявшись с Моисеевым, он совсем тихо, одними губами сказал: – Особый взвод – они такие… Кровь-то на нем не людская, или сами не чуете, товарищ командир?
Моисеев хотел было построже оборвать боцмана, но тут запах крови ударил ему в ноздри, леденя их, лишая нюха. Был он, запах этот, почти что невыносим, от него хотелось забиться подальше и зажмуриться, потому что всплывал из глубины рассудка тяжелый, липкий ужас. Помотав головой и разгоняя наваждение, капитан-лейтенант увидел, что старшина смотрит на него – очень внимательно.
– Это ничего, – сообразив что-то, сказал Степан Нефедов. – Это мы поправим. Товарищ командир, можно попросить выдать мне чистое из ваших запасов? А это… – он содрал с себя автомат, отдал его, обмотав шарфом, Лассу, и стянул куртку, – это мы, пожалуй, пустим в свободное плавание.
Он швырнул куртку за борт, оставаясь в застегнутом под горло черном комбинезоне невиданного раньше Моисеевым пошива. Булькнуло весомо, точно в волны упал камень. И тут же из рубочного люка высунулся акустик.
– Шум винтов! Идет прямо на нас!
– А-а, твою на… – яростно ругнулся Моисеев. – Откуда они здесь? Проворонили! Срочное погружение!
Грохот бегущих людей, сухой звон кремальер люков, короткие команды и шипение воды в цистернах балласта – все это Нефедов воспринимал отстраненно. Тело, хоть и непривычное к тесноте подлодки, само делало что полагается. А полагалось ему забиться подальше в угол и не отсвечивать, чтобы не мешать людям, которые умеют делать свою привычную работу. Лодка валилась вниз, Моисеев командовал рулевыми, боевое освещение превращало отсеки в мелькающий калейдоскоп фигур и лиц.
– Предельная глубина!
Лодка клюет носом, старшина Нефедов хватается за какую-то трубу. Ласс рядом, кажется, приклеился намертво к переборке, при этом ухитряясь ее не касаться.
– Сброс! Всплески! Бомбы!
– Держаться в отсеках!
Удар!
Удар!
Удар совсем чудовищной силы, вышибающий из легких воздух. Плафоны освещения сыплются искрами, где-то срывает задвижку и слышится свист воды под давлением.
Удар!
Еще удар!
Лодка скачет, как взбесившийся жеребец, она швыряет экипаж в своем нутре то к подволоку, то на палубу, обрушиваясь снова вниз.
– Носовые заклинило!
– Проваливаемся! Глубина девяносто пять! Выше предельной!
– Держаться!
Удар, теперь снизу. Под днищем лодки скрипит что-то, будто огромные пластины чешуи едут по скользкому железу – с привизгом, протяжно, невыносимо проходясь по натянутым нервам.
– Лодка не слушается рулей! Глубина сто пять! Остановилась!
– Тишина в отсеках, – это Моисеев. – Осмотреться! Доложить тихо.
– Первый чисто…
– Второй чисто…
Чисто везде. Лодка замерла неподвижно.
Нефедов оглянулся на Ласса – тот замер, как статуя, оскалив длинные острые зубы. В его глазах плескался такой ужас, что старшина невольно схватил его за каменной твердости плечо, горячее, как печка.
– Что, Ласс?