Вадим Шамшурин – Ковчег-Питер (страница 35)

– Картошку, говоришь, варили? – не поверит Волков. И понятно, что не поверит: тут такое дело наклевывается, что можно и майора получить в случае удачного расследования. – А может, ты хотел выпытать у работника образования, как бы нашему подрастающему поколению голову забить всякой ерундой, может, даже вербовал ее в ваши ряды? Но она, конечно, отказала тебе, и тогда ты ее того, ножичком по горлу и в колодец.

– Почему в колодец? – удивлюсь я. – Вы же труп в огороде нашли? Как раз там, где я картошку копал.

И тут Волков схватит с подоконника пластиковую бутылку с водой и станет меня бить. Без синяков – так, как умеют полицейские. Он будет думать, что я убил свою учительницу и ненавидеть меня за это всей своей человеческой душой. А я буду лежать на холодном грязном полу, загораживаясь от его умелых ударов локтями, и молчать. Хотя и мог бы рассказать Волкову, что на самом деле это черные риелторы убили учительницу, чтобы завладеть экологически чистой землей к юго-западу от города. И это не первое убийство, конечно. Просто каждый раз они обставляют все как несчастный случай. Вот совсем недавно они подстроили наезд на старуху-пьяницу. Она вовсе не была бомжихой, она жила в Дубках на окраине поселка и потихоньку спивалась на местном самогоне. Черные риелторы позвонили ей и вызвали в город – наврали, будто она выиграла в лотерею. Она на радостях надела первое, что под руку попалось: тренировочные штаны, шубу, босоножки – и приехала. Тут они и сбили ее машиной, скрывшейся потом в неизвестном направлении. А участок себе присвоили по поддельным документам. Я все это мог бы рассказать капитану Волкову, но сначала мне нужно было поговорить с Серегой. Он должен убедить свою жену Леру, чтобы она сама пошла в полицию, рассказала там обо всех этих махинациях и остановила беспредел. А я одноклассника и его жену закладывать не могу. Хотя когда-то он и сделал меня крайним в истории с Маринкиным шарфом и после этого перестал быть моим настоящим другом. А потом нагородил этой ерунды с Парщиковым и уговорил меня уехать из города к Мидии. А если бы я не послушал его и не уехал, то всей этой истории вообще бы не было.

Я сделал музыку в машине погромче, чтобы заглушить все эти дурацкие мысли. Мимо летели бесконечные зеленые поля, со стадами облаков над ними, деревеньки. Часто мелькали заброшенные постройки. Я заметил далеко в поле пару пасущихся черно-белых коров. Странно, откуда берется столько молока на полках супермаркетов, если коров на пастбищах почти не осталось. Помню, когда меня возили к бабке с дедом, там вокруг деревни паслись целые стада таких же черно-белых, медлительных и ленивых животных.

Потом я увидел впереди вышагивающую по обочине огромными шагами странную фигуру: здоровенную бабищу в длинном черном платье. Когда подъехал ближе, разобрал, что это была вовсе не бабища, а священник в рясе, из-под которой смешно мелькали подошвы белой спортивной обуви. В руках он держал картонную коробку, и, когда я был уже близко, он остановился, бухнул коробку в придорожную пыль и поднял руку. Я подумал, что не остановить машину, если голосует священник, будет неправильно. И потом любопытно: как он оказался на дороге.

Батюшка был совсем не старый еще человек, с аккуратной темной бородкой и звучным голосом:

– Мне тут близко, пара километров до Романовки. Это прямо по шоссе. Довезешь?

– Садитесь, – говорю.

Он загрузился на переднее сиденье, коробку пристроил на коленях и сразу заполнил собой весь автомобиль: своим крупным телом, длинным подолом рясы, голосом, запахом яблок и того, чем обычно пахнет в церкви, наверное, ладаном.

– Что это вы пешком идете? Да еще с грузом? – спросил я и кивнул на коробку у него на коленях. Мне было на самом деле любопытно: я вот так запросто никогда, наверное, и не разговаривал с батюшками. Он ответил охотно:

– Да вот ездил в Осьмушкино навестить одну нашу прихожанку, Марию Осиповну. Туда-то меня с утра еще один односельчанин отвез на своей машине, ему и самому надо было, у него там тесть. И вот мне уже обратно пора, смотрю – а они там уже предались возлияниям. А мне на литургию надо успеть домой. Никого не нашел, кому бы по дороге, да вот и пошел пешком. Понадеялся, что Господь не оставит, и вот видишь, сразу и нашелся мне помощник.

Он поглядел на меня с удовольствием. Говорил он как-то хорошо, по-доброму и все время кивал, как будто одобрял все происходящее вокруг.

– Вы прямо как участковый доктор: навещаете больных, – похвалил я, чтобы сказать ему что-нибудь приятное. Но батюшка почему-то, наоборот, немного скис, посмотрел на меня косо, вздохнул и сказал:

– С Марией Осиповной – тут моя вина. Я ее недавно кадилом зашиб немного. Взмахнул так хорошо, а она то ли вперед подалась, то ли поклониться хотела, ну и… Вот теперь поехал проведать, как она там. Но вроде все, слава Богу, ничего. И обиды не держит на меня. Вот даже дала с собой огурцов и яблок. Хотите, я и вам дам.

– Нет, мне не надо. Вы лучше скажите, что мне делать, я вот думаю, что тоже мог обидеть одну женщину, – почему-то мне казалось, что если передо мной священник, то у него наготове уже будет какой-нибудь совет или, еще лучше, правильное решение. Сидя рядом с ним, я вдруг понял, что это именно то, чего мне так сейчас не хватает: гарантированно правильного решения проблемы. Чтобы наверняка. Чтобы потом совестью не мучиться и не удивляться, каким же я был дураком и как это меня угораздило.

– Я ее не то чтобы обидел, но во всяком случае причинил неудобства, – рассказал я батюшке. – Она рассердилась на меня, уехала с дачи, а в городе так и не появилась. Я хочу извиниться и все такое, а найти ее не могу. Она, может быть, к дочери поехала, а как эту дочь найти, я не знаю. Даже фамилию дочери не знаю, потому что она замуж вышла и наверняка сменила фамилию. Зачем вообще женщины меняют фамилии? Как будто следы заметают из-за всего того, что натворили до свадьбы.

– Жены повинуются своим мужьям, потому что муж есть глава жены, – объяснил священник и спросил зачем-то: – А ты женат ли?

– Нет, – ответил я и почувствовал раздражение, что разговор вильнул в какую-то другую сторону. Батюшка должен был все-таки понять, что у меня реально есть проблема, посерьезнее женитьбы. Времени-то у нас с ним на разговор было, судя по всему, не так уж и много. Далеко ли тут до этой его Романовки, может, километров пять всего, раз он пешком туда отправился. Я даже немного сбросил скорость, чтобы успеть услышать какой-нибудь его совет. Но батюшка был очень озабочен моим семейным положением:

– Отчего же не женат? Ведь наверняка есть у тебя любимая девушка?

– Девушка меня бросила, потому что я нищеброд, – ответил я довольно резко. Если бы я не знал, что это священник, я бы, наверное, просто соврал ему, что, мол, да, все у меня отлично, а свадьба, вот верите, буквально в следующем месяце. И все по высшему разряду, на Лазурном берегу Франции. Но священника почему-то мне было стыдно обманывать, и я уточнил на всякий случай:

– Знаете, что такое нищеброд? Это когда денег мало.

Батюшку моя история нисколько не смутила, он пожал плечами, надул щеки и опять покивал головой. Потом сказал:

– Отцы-пустынники говорили, что быть богатым и иметь много денег – это не одно и то же. Тот, кто стремится заработать больше и не доволен своей жизнью, беднее того, кто радуется тому, что имеет.

– Ну, предположим, – согласился я. Какой смысл спорить сейчас с его древними авторитетами, тем более что по большому счету я и сам считал так, как эти его отцы-пустырники или как их там. Я даже подумал, что на этом можно было бы построить новую рекламную кампанию моего магазина, только вот батюшке об этом говорить, наверное, не стоило. – Слушайте, я вообще-то про свою учительницу хотел спросить. Вот что мне теперь делать? Вдруг с ней из-за меня что-нибудь случилось? Слушайте, вот знаете, я еще боюсь, что если с ней, и правда, что-то случилось, то могут подумать на меня.

– Ну, может, как-нибудь с Божьей помощью и образуется, – сказал батюшка и кивнул на маячащий впереди указатель и съезд с трассы: – А вот и Романовка.

Я молчал. Если честно, мне было обидно, что он так ничего толкового мне и не сказал. Высадил его возле небольшой каменной церквушки с колоколенкой и одним выкрашенным в небесный синий цвет куполом. За оградой уютно пестрели садовые цветы, у ворот сидел большой кот и намывал морду лапой.

– Может, зайдешь? Я попрошу, чтобы тебя сестры в трапезной накормили, – предложил священник.

– Да нет, спасибо, я тороплюсь, – ответил я.

– Ну, если что, ты заезжай. Спросишь отца Николая, это я и есть. Желаю тебе мира душевного. Храни тебя Бог! – сказал батюшка. И, вылезая из машины, все-таки оставил на сиденье несколько больших розовых яблок. Я вернулся на трассу и по дороге до города думал, почему он сказал мне «если что, ты заезжай». Может, он решил, что я, действительно, сделал что-нибудь со своей учительницей и скоро захочу покаяться и отправиться в тюрьму, так что мне понадобится священник?

Когда приехал домой, на душе было противно, и я сразу завалился спать.

Мне приснился дом в Дубках, деревянный дачный домик с пожухлыми зелеными стенами и ярко покрашенными рамами, а потом из него вышла Мидия Пална. Во сне я увидел ее такой, какой она никогда на самом деле не была. Ей все еще было лет пятьдесят, но она почему-то ярко накрасила глаза, так что веки блестели, а ресницы стали черными и густо загибались кверху. Губы она тоже намазала влажно-красной помадой и поминутно смеялась, неприятно открывая зубы. Прическа почему-то осталась прежняя, а одежда, наоборот, изменилась. На ней было что-то такое, чего никогда не надевают женщины, которые работают в школах или поликлиниках. Что-то блестящее, игривое, что хочется рассматривать. И на юбке сбоку был высокий разрез – совсем как у Витюшиной невесты. Но это была Мидия, моя класснуха, и от мысли, что я могу посмотреть ей в этот разрез, мне стало страшно. И я стал думать, что, наверное, она собралась на встречу с генеральнейшим банкиром или с главнейшим риелтором. Наверное, решила, что сможет найти себе богатого мужа. А что, все женщины хотят выйти замуж за богатого. Если бы я не был нищебродом, Ксюха, наверное, не сказала бы, что теперь в ее жизни меня больше нет. Дурацкий сон все продолжался, и мне хотелось, чтобы Мидия что-то сказала ему – этому самому генеральному банкиру, к которому она сейчас собралась – что-то важное, о чем я давно думаю, но сам ему сказать не могу. Меня он не послушает. Тут нужен человек со стороны. Я-то ведь давно уже играю по его правилам, я вроде как в его команде. Если я приду к нему, он скажет только: