Вадим Шамшурин – Ковчег-Питер (страница 27)
– Как же прекрасно, что все так хорошо закончилось!
На столе лежало расписание электричек. Оставалось всего три поезда из города. Может, тут еще автобус какой-нибудь ходит? Что-то Лидия возвращаться не торопится.
Пришла электричка, по улице протопал народ с тележками и рюкзаками, растекся по своим участкам. Я послонялся по дому, попробовал читать.
Еще электричка. Постоял у калитки, поглядел на приехавших дачников.
Последнюю электричку из города встречал на платформе. Было уже темно и прохладно. Давно погасло золотисто-красное солнце, оставив только отпечаток в памяти: августовский вечер, яблоки в траве, далекий разговор и кроны ленивых деревьев. Лидия не приехала. Может, решила переночевать в городе? Ну, мало ли, немолодая все-таки женщина, устала, приедет утром.
Проснулся ночью. Посреди бескрайней, безграничной темноты и тишины. Дачный поселок, напившись крепкого августовского воздуха и лесных запахов, наработавшись в огороде, спал, как бревно – ни всхрапнет, ни шелохнется. В городе так может быть, только если вы уже умерли. В городе всегда машина мимо проезжает по улице, шумит и лучами фар проводит по потолку, обязательно что-то где-то дребезжит, гудит, светит, всегда что-то роняют или двигают соседи. Город спит очень беспокойно, ворочается во сне, вздрагивает, вскрикивает. Мой сосед, который живет этажом выше, иногда рано утром чихает – громко, с разгоном и эхом, которое катится по коридору, а потом обратно. Я этого соседа никогда в лицо не видел, зато слышу его, когда он чихает или когда ругается. Отдельные слова не разобрать, слышно только: «бу-бу-бу… деньги!.. бу-бу-бу… деньги!» Его жена тоненько возражает, а потом каждый раз достает пылесос и шумно с завываниями пылесосит. А потом надевает свои стучащие тапки. Если ходит и стучит – значит, они поссорились.
Хоть бы сейчас кто-нибудь постучал, залаяла бы собака какая-нибудь, петух прокукарекал. В темноте было видно только, что на стене вырисовывался чуть более светлый прямоугольник окна. Представилось, что сейчас на этом светлом фоне появится силуэт человека, бандита с пистолетом в руке, и он станет неслышно двигаться в мою сторону. Да, это было самое страшное, что в этой темноте вокруг сейчас могло происходить что-то неслышное.
И еще я вдруг почему-то очень хорошо представил себе, даже почувствовал, что так и сгину в этом поселке. Так же, как Лидия сгинула в городе. Что-то неправильное я сделал, как будто местами с ней поменялся. Она должна быть здесь, в этом домике, сейчас, спать на своей кровати. Это ее темнота и ее тишина, и, может, она даже чувствует себя в них уютно и безопасно. А я должен быть в городе.
Утром все, что думалось ночью, развеялось – так всегда бывает. Поэтому первое правило в любой ситуации – это дотянуть до утра. А там, глядишь, все само собой как-то разрулится, и страхи отложатся до другой, когда-то в будущем возможной ночи, когда будешь снова вот так же лежать без сна.
Хотя вот эта мысль, что мы с Лидией вроде как поменялись местами, все-таки не давала мне покоя и на утро. Я подумал, что вдруг она пошла в мой «Праздник», стала там расспрашивать о том, кто разбил витрину, и попалась на глаза каким-нибудь Витюшиным помощникам. Они ее схватили и привели к своему боссу. Но она ему, конечно, ничего про меня не сказала.
Вполне ведь может быть, что все эти дни Витюша меня искал, строил планы кровавой мести, опросил весь коллектив банка на предмет того, где обретается Антон Скворцов, устроитель незабываемых впечатлений. В голову лезет вся эта ерунда из девяностых. У каждого в детстве был какой-то страх: кто-то боялся привидений, кто-то маньяков, Ксюха говорила, что боялась старуху. Не какую-нибудь конкретную, а просто собирательный образ старухи. Я ее спрашивал: как же ты тогда по улицам вообще ходила, от каждой бабки, что ли, убегала? А она отвечала мне: в том-то и дело, что в детстве по улицам ходили бабки, или, еще лучше – бабушки. А старуха – это была совершенно особого рода старая женщина, и единственное, что Ксюха о ней знала – это то, что она очень страшная. А я в детстве боялся бандитов во всем их злобном разнообразии: начиная от тех, что в кино скакали в шляпах на конях вслед катящему по прерии поезду, груженному золотом, и заканчивая теми, что стояли у входа на наш городской рынок, покачивая в ладонях ножички и лениво оглядывая прохожих. Очень пугали байки про одетых в малиновые пиджаки и увешанных золотыми цепями братков, которые пытали людей горячими утюгами. Я даже выходил из комнаты, когда мама бралась гладить – очень уж разыгрывалась недобрая фантазия при виде утюга. Утешало только, что этих братков, по крайней мере, сразу можно будет распознать по внешнему виду и успеть убежать. Когда подрос, стал лучше разбираться в классификации бандитов, отделять мелочь от реально плавающих в водах нашего городка акул. Блин, наверное, до сих пор боюсь бандитов.
Серега, насколько я помню, в детстве больше всего боялся зубного врача. Так что его сломать будет легко. Ведь даже если он сразу не раскололся и никому не сказал, откуда я взялся, то на камерах наблюдения, распиханных по всем банковским коридорам, прекрасно видно, как мы с ним жмем друг другу руки, разговариваем и похлопываем один другого по плечу. И как он передает мне ключи от Витюшиного хай-тековского кабинета. Станут копать – а мы с ним еще и одноклассники. Отведут Серегу в отдельное помещение, без окон, с зеркалом во всю стену, через которое за допросом будет наблюдать сам генеральный, и грозный начальник охраны скажет:
– Ну что, – и глянет в личное дело, – Минченко Сергей Алексеевич, такого-то года рождения, проживающий по такому-то адресу, а ну-ка рассказывай нам все, что знаешь. А то не видать тебе в нашем банке места заместителя начальника отдела кадров. Да и в других банках тебе тоже ничего не видать. И мы вообще еще подумаем и взвесим, останешься ли ты еще в этом городе. Могут ли жить и работать среди нас такие люди, которые дают ключи от кабинета генерального директора банка таким неблагонадежным личностям, как Антон Скворцов. Вдруг он там все наши коммерческие секреты узнал и слил конкурентам. Он, может, только затем весь этот так называемый корпоративный праздник и мутил.
И бьет кулаком Серегу по зубам. Серега, конечно, сразу сломается. Так и вижу, как он сидит перед начальником охраны на полу, распустив сопли и опустив глаза – не от стыда, что сдаст сейчас одноклассника и друга, а потому, что будет смотреть, как у него на ладони лежит выбитый зуб. Зубов будет жалко, и страшно идти потом к стоматологу, и Серега расскажет про дачу Лидии Палны. Потому что сам же мне этот адрес и дал. Я почему-то был уверен, что Серега меня отстаивать не будет, партизан из него никакой. Помню, как-то в школе мы отобрали шарф у одной девчонки, у Маринки Смирновой. Сначала мы долго бегали с ним по двору: Серега держал шарф за один конец, а я – за другой, а Маринка бегала за нами и кричала:
– Отдайте, дураки, отдайте!
А потом мы этот шарф закинули на дерево, и он очень смешно обмотался там вокруг одной ветки и вокруг ствола. Тогда Маринка пошла и нажаловалась Мидии. Та нас, конечно, вызвала и говорит: зачем вы девочку обидели? И Серега сразу сдулся и сказал, что попросит прощения. А я молчал и смотрел в окно, как ветер шевелит кисточки на краях Маринкиного шарфа – это дерево стояло прямо под окнами нашего класса. Мидия спросила меня:
– А ты, Скворцов, не хочешь у Марины попросить прощения?
И я сказал, что нет. Потому что она – жадная и ведет себя некрасиво. Нам столько рассказывали в школе, что надо любить и беречь природу. А сейчас, когда уже совсем скоро придут холода, Маринка пожалела шарф для дерева. И вообще, сказал я, мы хотели взять шефство над этими тополями – ухаживать, заботиться о них. Летом мы насобирали бы для них червяков, чтобы они рыхлили вокруг землю. Весной принесли бы котов, чтобы они прогоняли птиц, которые строят тут свои гнезда. Потому что деревьям наверняка тяжело держать эти гнезда на своих ветках, и еще они, может, устают от постоянного птичьего крика. А зимой надо утеплить наши деревья, чтобы им не было холодно.
Мидия Пална сначала долго смотрела на меня своим учительским шершавым взглядом, потом вздохнула и сказала:
– Я все никак не могу разобраться в тебе, Антон. Вот сейчас ты все это искренне говоришь или просто увиливаешь от наказания?
– Почему от наказания? – удивился я. А она спросила:
– У тебя какая оценка по биологии?
Потом физрук принес лестницу, отмотал шарф от дерева и обозвал нас малолетними преступниками. А Мидия еще нажаловалась биологине, и та провела в нашем классе дополнительный урок и рассказала, как живут деревья. Мне, например, было интересно, но остальные ребята обиделись, потому что им пришлось сидеть в школе на сорок пять минут дольше. Так что у меня потом и с одноклассниками были проблемы, а вот чтобы Серега меня тогда поддерживал, я что-то не помню. Он как-то ненавязчиво сделал меня крайним в этой истории с шарфом. И я уже тогда стал сомневаться, могу ли я считать его после этого своим настоящим другом, или он для меня просто так, товарищ и одноклассник, но не больше.
Все это мне вспомнилось к тому, что Серега меня, конечно, сразу сдаст и пойдет просить прощения у Витюши, как когда-то давно просил прощения у Маринки Смирновой. И тогда генеральный отдаст приказ своим прислужникам взять меня живым, или даже лучше мертвым, чтобы другим было неповадно трогать его невесту и красть многомиллионные контракты. Ну и все, десяток загорелых парней в камуфляже, с закатанными рукавами на красивых бицепсах, рассядутся по джипам – запыленным, с открытым верхом – и, размахивая в воздухе автоматами, покатят в Дубки. Наведут шухера на местных, так что бабки еще много лет потом будут рассказывать о стрельбе в поселке. Выволокут меня во двор да и шлепнут из пистолета Макарова. А домик обольют бензином со всех сторон из тяжелых таких канистр и подожгут. Тут сосед Миша не выдержит, выскочит за околицу и закричит: