Вадим Сайгафаров – Дорога прощения (страница 3)

– Не твое дело.

Фраза прозвучала не грубо, а… отстраненно. Как констатация факта. Как будто он перестал для нее существовать как человек, с которым можно что-то обсуждать. Эта ледяная отрешенность обожгла Игоря сильнее крика. Его ехидная улыбка застыла, превратившись в гримасу. Он чувствовал себя дураком, пытающимся спровоцировать стену.

– Ладно, ладно, – заговорил он быстрее, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля, но голос срывался. – Раз не твое дело, то и не лезь. Я к тому, что… – он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Собирай свои вещи. Мама приказала. Отвезу тебя к бабушке. – Он снова попытался вложить в слова превосходство, снисходительность. – Хоть некоторое время отдохну от твоих истерик. Воздухом свежим подышу.

Алина снова подняла на него глаза. На этот раз в них мелькнуло что-то – не гнев, не обида. Глубокое, бездонное презрение. И все. Она пожала одним плечом в легком, абсолютно безразличном жесте. Голос ее был ровным, монотонным, как чтение объявления:

– Отдыхай сколько влезет. Что тебе мешает-то тебе.

Она отпила еще кофе, поставила кружку и снова уставилась в окно, в солнечное утро, которое для нее, казалось, тоже потеряло краски. Ее полное равнодушие, ее спокойное принятие его слов, ее *нежелание* даже спорить – это было невыносимо. Это лишало его последней точки опоры в этом конфликте. Он не мог победить того, кто даже не выходил на бой.

Игорь вскочил со стула так резко, что тот грохнулся на пол. Грохот эхом прокатился по кухне. Его лицо исказила злоба, смешанная с бессилием.

– Ага! Сиди тут! – выкрикнул он, уже не зная, что сказать, просто выплескивая клокочущее внутри. Он хлопнул ладонью по столу так, что кружка Алины подпрыгнула, и кофе расплескалось по пластику. – Сиди тут со своим кофе и… молчи! Как рыба! Я пошел собираться! Чтоб к отъезду была готова! Поняла?!

Он развернулся и тяжело зашагал вон из кухни, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в коридоре, пока он не скрылся в своей комнате, громко хлопнув дверью.

Алина осталась сидеть одна. Она не стала вытирать пролитый кофе. Она просто смотрела на темную лужицу, медленно растекающуюся по столу. Потом ее взгляд медленно поднялся в сторону коридора, туда, где скрылся Игорь. И в ее глазах, таких пустых минуту назад, вспыхнуло то самое презрение, холодное и острое, как лезвие. Оно длилось мгновение, а затем погасло, снова уступив место тяжелой, уставшей пустоте. Она взяла кружку, допила оставшийся холодный кофе и встала. Предстояло собираться в деревню. В ссылку. Своим палачом в ржавой машине. Тишина снова сомкнулась над кухней, но теперь она была пронизана незримыми нитями ненависти и ожиданием долгой, невыносимой дороги.

**Глава 3: Дорога в Тишину: Взгляд со Двора**

Ржавый «Жигуленок» фыркнул черным дымом, содрогнулся и тронулся с места, медленно выползая из тесного двора их хрущевки. Игорь резко переключил передачу, стараясь не смотреть в боковое зеркало. Но он знал. Он **чувствовал** этот взгляд на своей спине.

**Марина** стояла на балконе их третьего этажа. Небольшая, ссутулившаяся фигурка в простом домашнем платье. Она не махала рукой, не кричала напутствий. Она просто стояла, прижав ладони к перилам, и смотрела. Смотрела вслед уезжающей машине, увозящей ее двоих детей – два сгустка взаимной ненависти и боли – в неизвестность. Ее лицо, обычно такое усталое, сейчас было искажено немой тревогой. Глаза, широко открытые, словно пытались впитать последние очертания машины, удержать их хоть на мгновение. В них читалось столько – и бессилие, и отчаянная надежда, что бабушка, этот последний оплот их детства, сможет что-то исправить, и глубокая, гложущая вина за то, что она, мать, не справилась сама. Она проводила их взглядом до самого поворота за угол дома, пока машина не скрылась из виду. И даже потом, наверное, еще долго стояла там, глядя в пустоту, где только что был старый «Жигуль», увозящий ее мир.

* * *

Внутри машины этой тревоги словно не существовало. Вернее, она была погребена под слоями других, более громких ощущений. Салона уже наполнился духотой. Солнце палило через лобовое стекло, нагревая пластик панели приборов до такой степени, что к нему было больно прикасаться. Воздух был густым, спертым, пропитанным стойким запахом бензина, старого машинного масла и… слабого, но въедливого перегара, все еще витавшего вокруг Игоря. Но главным, как и в начале пути, была **тишина**. Тяжелая, звенящая, непроницаемая стена между передними сиденьями.

Алина сидела, прижавшись к дверце пассажирской стороны, словно стараясь раствориться в металле. Ее лицо было повернуто к окну, взгляд прикован к мелькающим за стеклом городским пейзажам, сменяющимся уже на окраинах серыми промзонами и первыми полями. Она была неподвижна. Только легкое движение ресниц при моргании выдавало жизнь. Ее розовые волосы, собранные в тугой хвост, казались еще ярче на фоне грязного стекла. Она не притрагивалась к включенному радио, где весело трещал какой-то поп-хит, лишь изредка вздрагивала всем телом, когда машина наезжала на особенно глубокую выбоину.

Игорь сидел за рулем, стиснув пальцы на пластике баранки. Похмелье отступило, оставив после себя тягучее раздражение и чувство глупой вины, которое он снова пытался затопить злостью на сестру и на весь мир. Образ матери на балконе – этот немой укор – всплывал в памяти, заставляя его сильнее давить на газ. Старая машина жалобно завывала, но послушно разгонялась. Каждая кочка отдавалась глухим ударом в разбитой подвеске и в его висках. Нервы были натянуты как струны. Ее молчание, ее полное игнорирование его существования сводило его с ума. Он то включал радио громче, то резко переключал станции, то выключал вовсе, надеясь, что хоть что-то выведет ее из оцепенения. Но Алина не реагировала. Она была как неодушевленный предмет.

Он не мог выдержать эту пытку. Ему нужно было сорвать крышку. Он украдкой скользнул взглядом в ее сторону.

– Ну что, – начал он, нарочито громко, перекрывая шум мотора. Голос прозвучал сипло и фальшиво. – Довольна? Свежий воздух уже чувствуешь? Началось? – На его губах расползлась ехидная, натянутая улыбка. Он ждал хоть что-то. Хоть искру.

Алина медленно, очень медленно повернула голову. Ее глаза, лишенные косметики, казались больше, темнее. Они встретились с его взглядом не с ненавистью, а с холодным, усталым презрением. Как будто он был не братом, а назойливой мухой, от которой устали отмахиваться. Она не сказала ни слова, лишь чуть заметно поджала губы. Этого было достаточно. Игорь почувствовал, как его собственная улыбка застыла и сползла.

– Эй, я с тобой разговариваю! – огрызнулся он, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. – Или у тебя язык отнялся после вчерашних истерик? Мама-то как провожала? Видела? – Он кивнул назад, в сторону давно скрывшегося из виду дома, пытаясь хоть как-то ее задеть воспоминанием о матери.

Она отвела взгляд обратно в окно, как будто ничего не слышала. Ее молчание было оглушительным.

Игорь резко выдохнул, его пальцы снова впились в руль. Он сглотнул комок ярости и бессилия. Он снова включил радио, выкрутив громкость на максимум. Оглушительный бит и визгливые голоса заполнили салон, но не смогли пробить стену отчуждения, окружавшую Алину. Она просто слегка наклонила голову, отгородившись и от него, и от шума, уставившись на быстро меняющийся пейзаж за окном – город окончательно сменился бескрайними полями, уходящими к далекому горизонту.

Он ехал быстрее. Желто-зеленая полоса полей сливалась за окном. Мысли путались. Мать на балконе… ее глаза… слово "гнида"… ледяной взгляд Алины… этот дурацкий приказ… И бабушка… **Людмила Петровна**. Ее образ всплыл – теплый, но теперь окрашенный тревогой. Как она их встретит? Что они привезут ей в ее тихий дом? Два вулкана ненависти?

– Слушай, – снова нарушил тишину Игорь, на этот раз без ехидцы, почти деловито, но голос все равно выдавал напряжение. Они уже давно были за городом, трасса была относительно ровной, но пустынной. – Я отвезу тебя к бабушке. Сиди там, готовься к своим экзаменам. Но запомни… – он бросил на нее быстрый взгляд, – …не выноси мне мозг по дороге. Еще час ехать. Хоть помолчи. Я устал. – Он добавил последнюю фразу, хотя чувствовал себя скорее взвинченным, чем уставшим.

Алина открыла глаза. Она не повернулась, но он почувствовал, как ее внимание на мгновение сфокусировалось на нем. Затем она произнесла тихо, ровно, без тени эмоций, глядя прямо перед собой на убегающую ленту асфальта:

– Отдыхай сколько влезет. Что тебе мешает-то тебе.

Тон был абсолютно ровным, как утром. Те же слова. Та же убийственная индифферентность. Она снова отключилась.

Игорь резко хлопнул ладонью по рулю. Глухой удар эхом отдался в салоне.

– Ага! Сиди! – вырвалось у него. Он чувствовал себя загнанным в угол. Он прибавил газу, хотя скорость и так была приличной. – Сиди и молчи! Как рыба! Бабушке скажешь, что у тебя рот зашили! – Его слова висели в воздухе, глупые и беспомощные. Он замолчал, стиснув зубы.

Алина не удостоила его ответом. Она лишь чуть сильнее прижалась к дверце. В ее профиле читалось напряжение, но не страх перед его ездой, а глухое, беспросветное отторжение.

Машина, громыхая, неслась по пустынной трассе. Поля тянулись до самого горизонта, сливаясь с бледным небом. Деревня, бабушкин дом – все это было еще далеко впереди, за поворотами, за холмами, за долгим часом дороги. Они были все еще **в пути**. Запертые в металлической коробке под палящим солнцем, в тишине, пронизанной ненавистью и обидой. Взгляд матери с балкона остался позади, как немой вопрос, на который не было ответа. А впереди была только бесконечная дорога и гнетущее ожидание финиша, который казался не избавлением, а лишь началом новой, неизвестной главы их вынужденного сосуществования. Духота сгущалась. Тишина звенела. Дорога в тишину продолжалась.